Свободный Бангкок История тайской тюрьмы


тюрьма в Таиланде

«Таиланд — страна миллиона улыбок» — именно так думает большинство туристов об этой замечательной стране.

Замечательный климат, дешевый алкоголь и еда, огромное количество различных развлечений моментально притупляет сознание приезжающих, и туристы начинают думать, что неприятностей тут просто не может быть, и все решится улыбками или в крайнем случае суммой в несколько сот батов.

Но реальность оказывается более жестокой, чем ожидаешь и за свои ошибки и за несоблюдение законов приходится платить и порой, очень большую цену.

Именно об ошибках и расплате за них следующий рассказ.

«Свободный Бангкок» Евгений Ходыч

«Лишь тот узнает, что такое Воля, Кто выл по-волчьи в четырех стенах, Кто задыхаясь от душевной боли, Узнал и понял, что такое страх…»

2002 год, февраль. В Москве суровая холодная зима, а здесь жара, за сорок градусов в тени. Лето в разгаре и во всей своей красе: солнце, пальмы, море и раскаленный песок. Отдых удался, и даже было предчувствие, что отдыхаем так, как буд-то в последний раз. Но главным в этой поездке все-таки был не отдых, а работа, бизнес… 

Лекарственные препараты для похудания — в Москве более известные как «тайские таблетки». 

тайские таблетки для похудания

Таблетки представляли собой тщательно подобранные комплексы растительных и химических препаратов, в том числе, содержащие и малую долю психотропных веществ. По утверждению наших СМИ и определенных государственных структур, содержащие наркотические вещества и вызывающие зависимость. Между тем, в России на тот момент, эти препараты были очень известны и популярны среди русского населения и наших преуспевающих знаменитостей. Отзывы высказывали разные, кто-то нахваливал эти таблетки, кто-то наоборот. 

Тайские таблетки завоевали популярность на российском рынке, и открыто рекламировались в журналах и газетах. Но вот только распространялись они не совсем легальным способом, а точнее сказать, совсем нелегальным. Их можно было купить только на «черном рынке» нашей необъятной родины, т.е. не официальным путем. В аптеках, как лекарственные средства, они не продавались, а если и продавались, то только из-под полы. Минздрав не давал разрешения на распространение и продажу этих препаратов, т.к. не был уверен в их безвредности для населения. Проводилось неоднократное тестирование, но результатов, ни положительных, ни отрицательных не было. Таблетки не были одобрены министерством. 

По неофициальным источникам – запрет и борьба с тайскими таблетками – это борьба конкурентов, таких как Гербалайф, и прочих не мене известных на тот момент, успевших себя зарекомендовать на рынке фарм-компаний. Поэтому и приходилось заниматься нелегальными перевозками тайских препаратов, т.е. контрабандой.

Таблетки скупались в госпиталях и аптеках Бангкока, из них собирались комплексы рассчитанные на временной прием от месяца до полугода, и переправлялись в Россию для их дальнейшей перепродажи. Здесь они перекупались, так называемыми черными дилерами, которые в свою очередь, распространяли эти комплексы страдающему населению Москвы и других регионов России, за большие, накрученные в несколько раз, деньги. Т.е. толстым теткам и дядькам, желающим похудеть, во что бы то ни стало. В этом и заключался бизнес. Побольше привезти за раз, все сдать перекупщикам, и обратно.

И снова здравствуй, мой родной, любимый Бангкок. В Тайланде, по местному календарю, февраль 2545 года буддистской эры (в переводе с тайского – кумпхапхан 2545).

Тайский календарь наиболее распространен в Тайланде, и был введен в 1888 году от Рождества Христова, заменив тайский лунный календарь на солнечный. Летоисчисление ведется по Буддистской эре, которая началась 543 годами ранее, чем Христианская эра.

Город Бангкок изначально представлял собой небольшой торговый центр и порт, называвшийся в то время «Банг Кок» (Bang Kok) – место, где растут оливки («bang» — деревня, «kok» — оливковый). Торговый центр Банг Кок обслуживал столицу Тайланда того времени —  город Аютхая.

В 1767 году Аютхая была разрушена враждующим государством Бирма, и столица временно была перенесена на западный берег реки Чао Прайя в провинции Тонбури (в настоящее время Тонбури является частью современного Бангкока). В 1782 году Король Рама I, построил дворец на восточном берегу и провозгласил Бангкок  столицей Тайланда, переименовав его в Крун Тхеп (Krung Thep), что в переводе означает «Город Ангелов». Таким образом, деревня Бангкок перестала существовать, однако иностранцы и по сей день продолжают называть столицу Тайланда — «Бангкок».

Арестовали нас в аэропорту «Города Ангелов» Дон Мыанг, при прохождении экстрея, еще до регистрации пассажиров на рейс. Мы, все шесть человек, были нагружены огромными сумками, с таблетками, завернутыми в фольгу, пластик и металлические коробки среди личных вещей, все вперемежку. Так провозились нами через границу, уже далеко не первый раз, тайские таблетки.  Российские газеты после нашего ареста писали буквально следующее: 

«Министерство иностранных дел Российской Федерации обратилось с предупреждением к отечественным туристам: провоз на территорию нашей страны знаменитого средства для похудения из Тайланда запрещен. Как выяснилось, «тайские таблетки», позволяющие за короткие сроки сбросить вес, о чудодейственных свойствах которых ходят упорные слухи, опасны для здоровья. Теперь за их перепродажу можно сесть в тюрьму. Некоторые компоненты экзотического препарата вредны для человеческой психики. Так, содержащийся в тайских таблетках «фентермин» в Юго-Восточной Азии относят к психотропным веществам второго класса и за его распространение по тайскому законодательству можно попасть за решетку на десять лет».

Вернусь к аресту. Двое прошли, и уже стояли в очереди на регистрацию, все шло как обычно. Ведь уже не в первый раз. Мы ставили сумки на линию экстрея, но вдруг лента остановилась, сотрудники аэропорта попросили открыть сумки и попутно вызвали полицейских. При вскрытии нашего багажа, в присутствии полиции, мы уже понимали, что все это добром не кончится, но все же надеялись, что проверят и отпустят. Но когда нас вежливо пригласили пройти в отделение полиции, уже стало понятно, что это – арест, все надежды обрушились…

Арест – как много в этом страшном слове «для сердца русского слилось». Как часто мы слышим это слово, примененное к кому-то другому, из газет, по телевидению, из разговоров знакомых, возможно даже друзей или родственников, и спокойно пропускаем его через свое сознание. Но когда слово «арест» применяют лично к нам, сознание переворачивается, и мы не в силах пропустить его вскользь. Когда полиция обращается к тебе со словами: «Вы арестованы» — в голове происходит, что-то необъяснимое, голова начинает кружиться, виски медленно сдавливает, и пульсация проносится стуком через весь мозг. Голова загружается непонятными и страшными мыслями. «Что дальше? Как арестованы? Почему? За что? Я…, арестован?» Мысли путаются в голове, не можешь сосредоточиться ни на чем, ничего не сообразить, только крутятся эти слова, снова и снова — «вы арестованы… арестованы…». И только через какое-то время начинаешь хоть что-то соображать. Приводишь мысли в порядок и стараешься уложить их в своей голове. И тут появляется осознание происходящего, и ты понимаешь — это конец, меня лишают всего, всех прав, лишают самого дорогого для человека, лишают свободы… это конец.

тюрьма в Таиланде

Есть русская пословица: «от тюрьмы и от сумы, не зарекайся», действительно, никогда не знаешь, какой стороной повернется к тебе жизнь в ту или иную минуту.

Арест – вид уголовного наказания, заключающегося в содержании совершившего правонарушение и осужденного в условиях строгой изоляции от общества. Как правило, арест сопровождается заключением в лагерях или в тюрьме на срок установленный законодательством. Срок заключения устанавливается в зависимости от тяжести правонарушения или преступления. Например, в России по статистическим данным на каждые 100 тысяч человек приходится около 630 заключенных отбывающих наказание в тюрьмах (но это только отбывающие в настоящий момент, а какой процент от населения составляют бывшие в заключении?). Бывших заключенных в современной России насчитывается около 20% взрослого мужского населения. Серьезная цифра. Но, думаю, что она все-таки занижена.

Как говорится в известной песне: «Вся страна поделена на сидевших и сидящих, остальным вполне возможно, это предстоит».

Если верить СМИ: Россия занимает второе место, после США, по численности отбывающих наказание заключенных.  Но это все к слову, об общей, так сказать, картине.  Причем здесь США и Россия — я же в «тайском королевстве»? Да просто мировой тюремный лагерь мне тоже интересен стал, с некоторых пор. И я немного изучил его. Интересы просыпаются внезапно.

А мой Тайланд в мировом рейтинге наполняемости тюрем составляет седьмое место (около 162 тыс. зэков). При населении королевства — около 60 миллионов человек. Каких-то несчастных три тысячных процента. А находясь внутри, кажется, их намного больше. Ну прям «наступить» некуда. Такое ощущение, что весь Бангкок собрался в одном месте. Но мы привыкли верить официальным источникам…

В отделении нас окружили несколько полицейских, кто-то стал расспрашивать, какой именно багаж кому из нас принадлежит, и тут же вытряхивал сумки на большой длинный стол, разделяя личные вещи от непонятных свертков из фольги. В конечном итоге все свертки были распотрошены и вывалены на стол в общую кучу. Это была разноцветная гора разнообразных таблеток и капсул на огромном столе. Привели какого-то переводчика из местного представительства компании «Аэрофлот», тайца еле говорящего по-русски. Но все же, по его словам было понятно, что нас арестовали до выяснения обстоятельств. И, по его словам, которые он еле выговорил, с милой улыбкой на лице — скоро отпустят. 

Ждем. Но понятие «скоро» для тайцев – это неустановленный срок, этот «скорый» срок может составлять до нескольких лет. Для нас он составил несколько мучительных месяцев. Всю ночь нас продержали  в отделении. Наша компания состояла из пяти женщин, в их числе была моя супруга Люда, и одного мужчины, т.е. меня. И видимо пожалев наших девушек, люди в форме предложили им разместиться в своей комнате, уступив свои спальные места. Так как я был вместе с ними, то и мне повезло провести ночь на офицерских двухэтажных нарах.

Когда я в тюрьме рассказывал тайцам-зэкам про свой арест, они искренне удивлялись, что с нами так поступили, а не отправили сразу в камеры.  Нам дали возможность выспаться. Видимо уже понимали, что в следующий раз нормально поспать на мягкой койке удастся не скоро.

Обычно к арестантам власти относятся совсем по-другому, особенно к арестантам-мужикам. И если бы я был один, или группа состояла только из мужчин, вряд ли нас так спокойно отправили бы поспать перед этапом. Наоборот, загнали бы в камеру на деревянные лавки, а то и совсем на голый пол, чтобы помучились перед пересылкой и осознали свою вину. Добрый тайский народ, даже полиция относится к арестантам с сочувствием и пониманием. Сочувствует, но делает свое грязное дело.

Хорошо помню недоумение «вольных» пассажиров, когда из полицейской комнаты, в наручниках и в сопровождении двух полицейских, меня вели через весь терминал аэропорта в туалет. И там наручники не снимали. Только выстроились у двери и ждали когда я выйду.

Мы были наслышаны о коррумпированности тайских властей, и, конечно же, пытались предложить денег за нашу свободу. Но видимо в тот момент, звезды на погонах им были дороже денег. Тайцы не только страшные коррупционеры, но еще и карьеристы. Они четко просчитывают, что им более необходимо в какой-то конкретный момент и более безопасно.

Утром, в воронке, нас переправили в полицейский участок недалеко от аэропорта. По приезду «накормили» — жутко острый приправленный перцами рис, который с непривычки вряд ли станешь есть. Но, голодный, я и это съел с огромным удовольствием. После завтрака, вывели нас на улицу (участковый двор). Там опять же стоял огромный деревянный стол весь усыпанный знакомыми нам таблетками. Вокруг было много народу в форме (полиция), и в штатском с видео и фото-камерами в руках (репортеры). Судя по всему, это был крупный для них улов контрабанды, поэтому и устроили такую показуху, как говориться «раздули дело». Как мне рассказывал один таец, уже в тюрьме, который попал по похожему делу уже после нашего ареста, что видел эти репортажи в новостях, показывали по всем местным каналам. Это было громкое дело.

В российских же новостях, звучало следующее:  «В аэропорту Бангкока задержана группа российских туристов состоявшая из шести человек, пятеро женщин и один мужчина. Как передает агентство РИА-НОВОСТИ, они пытались вывезти из страны 700 тысяч таблеток амфетамина. Местная таможня (имеется ввиду, тайская) оценила стоимость наркотиков примерно в 250 тысяч долларов (по тайским расценкам). По законам Таиланда за подобное преступление полагается от 5 лет тюрьмы и выше. Имена россиян не разглашаются. Сообщается лишь, что они были задержаны в момент посадки на самолет, вылетавший во Франкфурт».


Thaisabai.ru нашли ссылки на официальные источники, в которых была опубликована данная новость, что подтверждает правдивость данной истории:

РИА НОВОСТИ: http://ria.ru/incidents/20020217/73956.html

ЭХО Москвы: http://www.echo.msk.ru/news/92914.html

Время новостей: http://www.vremya.ru/2002/29/4/19821.html


И похожие новости звучали из разных российских источников: радио, газеты. Туристов предупреждали и предостерегали от покупки и перевозки тайских таблеток, при оформлении путевок в Тайланд.

Действительно, мы должны были вылететь из Бангкока в Минск транзитом через Франкфурт, оттуда на поезде в Москву. Тем же путем, в обратном порядке, мы переправлялись и в Бангкок. Что говориться «заметали следы», т.к. прямая дорога из Бангкока через Шереметьево нам уже была закрыта на тот момент. 

Закрыты были и турецкие просторы Стамбула, после неудачной переправы через местный аэропорт «Ататюрк». Тогда арестовали наш багаж, но позже все-таки вернули, через несколько недель. Вернули, но турецкая дорога стала уже опасной.

Были и другие пути обхода шереметьевских таможенников и заинтересованных нашим бизнесом служб. Таблетки провозились через Европу, Данию, Калининград и Минск.  В Калининграде с помощью местных криминальных авторитетов была налажена дорога транзитом через Копенгаген и Минск. Эту дорогу со временем тоже закрыли. Позже были найдены пути через Минск и Франкфурт.  И уже не в первый раз мы переправлялись таким путем, под прикрытием белорусских криминальных талантов.

Но, что-то пошло не так, и не там где мы больше всего опасались. А в «самом сердце» нашего бизнеса – в месте, «где растут оливки», в самом Бангкоке. Криминальная «дорожка» оборвалась при участии конкурентов, и местных, связанных с ними бандитов-тайцев.   И вот, мы оказались не у дел. Мы оказались за решеткой бангкокской пересылки.  Но, как нам сообщили позже «друзья» из Беларуси, в Минске нас тоже должны были встречать местные представители власти. И возможно, еще и повезло, что нас задержали в Тайланде, а не в Беларуси.

Но кто же знает, как бы оно было…

В процессе съемок документального фильма о «российских гангстерах» для местного телевидения, мы нехотя давали интервью тайским газетчикам и пытались скрывать лица от объективов камер. В то время мы еще не до конца понимали, или не хотели понимать, чем же все-таки это закончится. Оставалось только надеяться на благополучное завершение…

После того как репортеры все сняли на видео, сделали кучу фото, нас отправили в районный полицейский участок. Там разрешили связаться с родственниками, знакомыми, с посольством, пригласили переводчика.

тюрьма в Таиланде

Переводчик была тайкой очень хорошо говорящей по-русски. Ее звали Тепа. Родственники ее живут в Москве, сын «Василий» (так она его называла, но также было у него и тайское имя), от русского отца. Хорошо знакома с русской историей, русскими традициями, в общем, почти своя, русская. Сначала мы неохотно вели с ней переговоры, но позже она стала для нас единственным другом, и человеком, которому мы полностью могли довериться. После переговоров с Тепой нас отправили в камеры. Ремни, браслеты, кольца, часы – все забрали, в камеру брать не положено.  Место содержания арестованных граждан представляло собой две камеры. Камеры были отделены бетонной стеной друг от друга (женское и мужское отделения) и двойной решеткой через узкий проход от основного просторного холла.

В камерах уже было достаточно много местного народа — тайцы, китайцы, и близкие их братья по разуму, строению и разрезу глаз. Все местные. В то время для меня они были все одинаковы, все похожи друг на друга как близнецы. Только потом, спустя какое-то время я стал их отличать. Уже мог отличить китайца от подданного королевства Тайланд, или корейца от лаосца. Восток, как говорится, дело тонкое.

Первые шаги в камеру давались тяжело. Ноги еле волоклись, и с трудом переступали порог — границу обычной, нормальной жизни и жизни заключенного.

Я вошел в камеру, стою, осматриваю подходивших ко мне туземцев. Всей толпой они стали подходить ко мне с разных сторон комнаты. Как тараканы сползаются на кусок сахара.  Я подумал, что драки не избежать, и страх пробежал дрожью по всему телу. Слишком уж их много. Я приготовился к обороне, и дал себе слово, чтобы сейчас не случилось, буду отстаивать свое положение и драться до последнего. 

Один паренек привлек мое внимание, это был небольшого роста таец, худощавый, лысый и весь разукрашенный зелеными и бледно-красными татуировками, как показывают в кино про японских гангстеров — якудза. Другой – здоровый китаец с наколотым на груди хищным зверем с замахивающейся с острыми когтями лапой. Это был тигр. Арестанты окружили меня с трех сторон. Ни уходить, ни бежать было некуда, за спиной закрытая решетка двери. С непонятными выражениями лиц, окружившие меня зэки смотрели страшными черными глазами.

Не помню кто, но кто-то из них первым заговорил со мной на тайском языке. Я не понимал, что от меня хотели, не понимал, что они говорили. Через какое-то мгновение, я понял, что окружившие меня люди настроены дружелюбно. Кто-то заговорил со мной с милой улыбкой на лице, и я расслабился. Все страхи, и ожидания драки прошли как-то сами собой. На счастье, они оказались добродушными существами, или хотели такими казаться. Все хотели со мной познакомиться, тянули свои желтые руки, улыбались, пытались заговорить. Как люди востока отличаются от западных.… Тогда я не понимал ни одного сказанного ими слова. Только позже научился понимать, и сам немного говорил на почти уже родном мне языке. Но тогда нет, и не понимал, что от меня хотят. Нашлись умельцы, которые как-то могли изъясняться на ломанном английском. Что-то спрашивали, я отвечал. Китайца с наколкой так и звали – Тигр (Tiger), это была его кличка. Позже мы с ним подружились.

Поговорив с местными арестантами, я увидел свободное место у стены, прошел вглубь камеры и сел. Сидел долго и думал, чем же это все может обернуться для нас. Самое страшное и жестокое чувство, которое меня тогда одолевало и мучило – это чувство «несвободы». Странное и незнакомое мне тогда чувство, и очень сложно его описать. Вдруг понимаешь, что нет ничего приятней и желанней воли, свободы. Под арестом же остается только думать о воле, и мечтать о ней же. Никакой свободы действий, не можешь пойти куда хочешь, не можешь делать, что хочешь и, конечно, неизвестность, неизвестность…, что же дальше?

Достаточно долго я просидел в своих мыслях, уже прошел день, второй, третий. Потерялся счет времени, счет дней. Я уже не помнил, сколько мы здесь. Вечером ложился спать, утром просыпался. Хотя уже и не понимал, что было днем, а что вечером, день с ночью перепутались. Яркий свет ламп все время бил по глазам. Только задрав голову к потолку и посмотрев в маленькое окошко через решетку, можно было увидеть улицу, небо, и понять хотя бы приблизительное время суток. Но не более того. Светло – значит день, темно – значит ночь, или поздний вечер. Времени все равно не замечалось.

В эти дни, проведенные в КПЗ, я не мог уснуть. Мысли в голове не давали мне этого сделать. А если и удавалось на какое-то время прикрыть глаза и отключиться от головной боли, то просыпался от кошмарных снов. Во сне я видел все ту же камеру и застегнутые на запястьях наручники. Открывал глаза – и опять решетки на окнах. Просыпался, и опять сидел у своей «родной» стены и смотрел на окружающих, которых начинал уже ненавидеть. Они смеялись, веселились, разговаривали между собой. Иногда подходили ко мне о чем-то спрашивали, я что-то отвечал, иногда по-русски просто посылал, все равно ничего не понимают. И опять сидел один в своих мыслях. Иногда через стену переговаривался со своей женой Людмилой, которая была в числе тех пятерых, с которыми нас арестовали. Так уходило время, безвозвратно.

Через несколько дней, три или четыре, уже не помню, я присоединился к игре, в которую играли мои соседи по камере, это была игра «башня». Кубики собирали из ободранного и потрепанного временем и арестантами паркета, который был настелен на полу камеры. Когда слышали шаги охраны, приходилось быстро разбирать и закладывать паркет обратно. Так коротал время еще несколько дней.

На ночь, в зал камер приходил офицер, раскладывал кровать-раскладушку, стелил постель, и ложился спать. Как выяснилось, так он исполнял наказание за какие-то проступки на службе. По настроению, офицер кидал нам через решетки сигареты. Редко, всего пару сигарет за несколько дней. Удавалось сделать лишь несколько затяжек, раскуривая по одной сигарете на всех, но это чувство было незабываемым.

Неожиданно нас всех шестерых вызвали, вывели из камер, мне надели наручники. С недоумением, мы пошли в сопровождении офицера в главный зал участка. Огромная просторная комната с перегородками рабочих мест офицеров, и закрытыми дверями нескольких комнат, для руководящего состава.

Войдя в зал, мы увидели родные лица. Это были родственники, прилетевшие из Москвы. Как радостно было увидеть их после всего, что произошло с нами. И, с улыбкой, и в тоже время со слезами на глазах кинулись им на встречу.

тюрьма в Таиланде

Как выяснилось, Тепа связалась с родственниками и сообщила им, где мы. Офицеры разрешили нам покурить, угостили сигаретами. Наконец-то, первая  нормальная полная сигарета, на одного, за столько дней. Трясущимися от переживания руками с защелкнутым железом на запястьях, я с трудом поднимал сигарету, что бы сделать затяжку. Медленно затягиваюсь, но так сильно, что аж пол сигареты сразу. Глотаю дым и как буд-то чувствую как он проникает внутрь моего изголодавшегося желудка. Потом еще и еще, стало легче, стресс понемногу стал рассеиваться, появилась пьяная от сигарет и приятная расслабленность. Дым уже окутал мое сознание растворяясь по организму и впитываясь во все его части. Голова закружилась и ноги стали словно как не мои, как будто ватные, еле удерживаясь я сползаю спиной по стене и принимаю позу по-настоящему изнеможденного узника. Закрываю глаза и тупая улыбка расплывается на моем лице. Сидя на корточках я смотрю на происходящее вокруг, и уже мой пьяный от сигарет мозг отказывается воспринимать страшную действительность. Но такое состояние, как правило, длится не так долго, как того бы хотелось. Через какие-то секунды или минуты сознание возвращается и снова охватывает ужас.

При разговоре с родными и переводчиком, мы понимали, что дело обстоит намного серьезней, чем мы могли себе представить. И просто так нас, конечно же, не освободят и не дадут возможность покинуть страну. В скором времени нас должны переправить в местную тюрьму для заключения, на срок разбирательства в суде. Это если повезет. Но скорее всего нам придется задержаться здесь и после разбирательства. То есть, другими словами, нам светит срок. От пяти до двадцати лет заключения в местных лагерях. Нас переправят в тюрьму в ближайшее время, по отдельности: к концу недели несколько человек, остальных на следующей неделе.

В тюрьму! — это звучало как приговор, приговор свободной жизни, приговор личной свободы. 

тюрьма в Таиланде

Тюрьма – исправительное учреждение, место, где люди содержатся в заключении и, как правило, лишены целого ряда личных свобод. Тюрьмы обычно являются частью системы уголовного правосудия, а лишение свободы путем заключения в тюрьме – это юридическое наказание, которое может быть наложено государством за совершение преступления. Тюрьмой также часто называют учреждение, где подозреваемые и обвиняемые в совершении преступлений содержаться под стражей до суда. В большинстве случаев в разговорной речи под тюрьмой понимается любое учреждение для исполнения уголовных наказаний или для предварительного заключения, это может быть — исправительная колония, следственный изолятор (СИЗО), изолятор временного содержания и др.

Родственники обратились в российское консульство с просьбой оказания помощи и поддержки граждан Российской Федерации попавших в беду на территории чужого государства. Консулом тогда был некий В.В. По слухам — та еще редкая сволочь.

Когда наши родственники пошли к нему на прием, со слезами на глазах и с просьбой о помощи, тот лишь сухо ответил, что вряд ли сможет чем-то помочь. Что у него и так дел невпроворот, и чуть ли не каждый день приходится ему, бедному, трупы туристов в Россию отправлять.

«Трупы, трупы…». После этих слов у одной из наших близких родственниц (здесь позволю себе не называть имени) началась паника, и как следствие психическое расстройство. Разговор о трупах она подсознательно приняла к нам. Из тюрьмы, мы живыми не выйдем. Позже окончательно снесло голову, и по прилету в Россию она оказалась в «дурке», в психушке. Забрали прямо с трапа самолета.

Как потом рассказывали близкие супруги, все началось после визита в консульство, и продолжалось до вылета и, конечно в самолете. В самолете была уже последняя стадия, после чего и пришлось обратиться к мерам изоляции и лечения. Всю дорогу ей казалось, что за ней следят. Стюарды, и пассажиры специально подставлены на рейс, и везде понатыканы прослушки. Весь перелет, да уже и в Москве она пребывала в паническом состоянии (спустя какое-то время, разумеется, все образумилось, и она пришла в себя). 

После переговоров с Тепой и нашим адвокатом, мы просидели еще какое-то время в камере полицейского участка, не имея предположений, когда же все-таки нас переправят в тюрьму. Сказали скоро, но когда…, и что там — в тюрьме, как там, что там ждет нас. Этого никто не знал, и этого мы боялись.

Я слышал раньше, что тайские тюрьмы очень жестокие и страшные. И любой зэк боится Бангкванга (Бангкванг – самая знаменитая тайская тюрьма).

Но все познается в сравнении. Если есть с чем сравнивать. Человек привыкает к любому месту. И всегда кажется, что где-то, возможно еще и хуже чем здесь. Или кому-то, возможно, хуже чем мне.

Помню, как после пересылки в тюрьму, я разговаривал с африканским парнем Френки, и он рассказывал мне про своего друга, который сидел в турецкой тюрьме. Вот там было, как мне показалось тогда, действительно страшно и жестоко. И я подумал, что нет хуже турецких тюрем.  По его рассказу, над турецкими зэками постоянно издевается охрана. Вертухаи жестоко избивают заключенных, и при этом, после издевательств над зэками, не оказывают необходимой медицинской помощи. В качестве наказания загоняют в камеры с холодной, ледяной водой по колена или по пояс, на несколько суток. Это своего рода «карцер». Параши, то ли не работают, то ли в каких-то камерах их нет вообще. Зэки ходят в туалет в пластиковые бутылки и в полиэтиленовые пакеты.

Френки много чего рассказывал о своем дружке проведшего срок в турецких тюрьмах, но все же не упомнишь. Помню только, что достаточно страшная была история. И я благодарил Бога, что попал не в турецкий лагерь. А ведь мог…, когда мы переправляли свой груз через Стамбул. По всему миру много тюрем со своими историями и порядками. И ни как не понять, где лучше или хуже, если не испробовать, и не прочувствовать на себе. А стоит ли в этом разбираться? Стоит ли это понимать?

Могу твердо сказать: «В тюрьме — плохо».

А что плохого? — На этот вопрос ответить уже сложнее. Начинаешь задумываться и вспоминать все «плохое», все минусы, все свои переживания за стенами с колючкой, да за решетками поделенных между зэками клеток. И не можешь сформулировать конкретную фразу которая действительно повергнет собеседника в ужас. Да просто само ощущение лишенной свободы — лично меня, уже только это приводит в состояние ужаса. И мне до сих пор, по прошествии долгих лет, ночами снятся клетки и кандалы прикованные к ногам. И я просыпаюсь в холодном поту от тех своих ощущений.

В разговорах, мне почему-то часто задают вопрос: «А где лучше сидеть? в Тайланде или у нас?».  «Да не знаю я, где лучше. Везде — плохо. Я знаю только про Тайланд, у нас, к счастью, не сидел.» Но иногда, все же хочется сравнить.

После своего возвращения из бангкокской тюрьмы в Москву, я взахлеб читал Солженицына, и мог себе представить жизнь заключенных в советских лагерях. В чем-то похожие порядки были и в Бангкоке. Но только лишь малая часть его рассказов мне была знакома и понятна. И я думал, как мне повезло, что я был не там, и не в то время. После историй рассказанных Солженицыным, Клонг Прем кажется раем. Время, тюремные традиции, местные законы, примененные в том или ином государстве по отношению к зэкам, и конечно же – власть, человек, который находится у власти. Все это влияет на отношение к зэкам. Поэтому — все в сравнении. И, что бы действительно понять «что такое хорошо и, что такое плохо», надо прочувствовать это только на своей шкуре.

Но все по порядку, вернусь к полистейшену. Как-то пришел полицейский, открыл дверь решетки нашей камеры, позвал меня, и одну из наших женщин, это была Света.  «На выход, с вещами».  Страшное чувство подкатило к горлу: «куда, зачем? С вещами… на выход».

Мы, конечно, понимали куда – в тюрьму. Но в глубине души, не хотелось в это верить. Надели наручники, я успел сказать свой жене Люде «пока», и нас увели. Как оказалось — это было всего лишь, спустя неделю с небольшим, нашего заключения в КПЗ. Всего неделю, а такое ощущение, что прошел уже целый месяц, или больше. Время тянулось как никогда. 

Вместе с нами, из полистейшена забрали еще нескольких тайцев из моей камеры. Позже я их видел в своей тюрьме, они сидели в других блоках. Иногда встречались при перевозках в суды и выходах на свиданку. Татуированный с головы до ног таец, похожий на Якудза, попал в мой блок. После моего перевода, в камерах участка еще оставались наши. До следующей пересылки. Люда, Оксана, Наталья и Люба.

Вывели в наручниках на улицу. При выходе мы попали на площадь полицейского участка. Здесь нас уже ждал «воронок» с гостеприимно распахнутой дверью, и стоявшие рядом автоматчики с улыбкой на лице. Посадили в кузов, и повезли в неизвестном направлении.

Автоперевозчик заключенных — черный грузовичок с надписью «Police» и закрытым вагоном, с решеткой вместо окна, где-то под потолком. Внутри лавки по периметру, отделенные решеткой для ЗК, и небольшое помещение для охраны. Два охранника: один с винтовкой типа дробовик, другой с автоматом. Сели, поехали. Охрана оказалась довольно добра к нам, арестованным гражданам, ступившим на неверную дорожку ведущую в тюрьму. Смеются, шутят, угощают нас сигаретами, дают прикурить через решетку. В воронке было несколько человек, женщины и мужчины все вперемежку. 

Воронок (он же — «ворон», «черный ворон», «черный воронок», «черная Маруся») – русское жаргонное слово, автомобиль черного цвета для перевозки арестованных, заключенных. Он же Автозак (автомобиль для перевозки заключенных) – специальный автомобиль на базе грузового автомобиля или автобуса, оборудованный для перевозки осужденных в условиях, исключающих нарушение установленного режима содержания, в том числе совершения побега. Основным оборудованием автозака является цельнометаллический кузов типа «фургон», разделенный на несколько отсеков. Помещение для караула и общая камера для спецконтингента, т.е. ЗК. Понятие «воронок» появилось от словосочетания «черный ворон», в переносном выражении — вестник беды.

В России, в ранние советские времена, в качестве автозака, часто применялись грузовики-фургоны замаскированные под обычные автомобили, на которых было написано — «Хлеб». Этот маскарад применялся для отвлечения русских граждан, и без того напуганных частыми арестами. Такие грузовики, мы теперь видим на улицах наших городов, и в которых теперь действительно перевозят хлебобулочные изделия. Хотя, кто знает…

Сейчас в России поменяли окрас автозака. Сменили черный цвет на непримечательный серый, с синей продольной полосой по всему фургону. На полосе гордо красуется белой краской слово — «милиция». Одно небольшое зарешеченное окошко в двери вагона, на уровне места конвоиров. Я часто вижу такие воронки, когда утром еду на работу. И в эти моменты невольно вспоминаю тайские автозаки и бангкокские переулки с вольными людьми которых наблюдал из за решетки воронка. 

Около получаса нас везли в закрытом, темном кузове с жесткими деревянными лавками. Автомобиль остановился, через решетчатое окно доносился шум с улицы. Приехали. Офицеры лениво вылезли из воронка, и через какое-то время послышался лязг замков с обратной стороны кузова. Раскрылась дверь, и нам приказали выйти на улицу.

Сквозь живой коридор людей в форме с автоматами наперевес, нам приказали двигаться в сторону здания, подталкивая со спины полицейскими дубинками и прикладами. Быстро, не оглядываясь, мы преодолели эту дорогу в здание городского суда. Нас загнали в какую-то комнату, посадили на лавки и просто на пол…, кому какое место досталось.

В довольно просторной комнате рядами стояли длинные деревянные скамейки, возле двери в проходе несколько автоматчиков. На скамьях, человек двадцать заключенных. За стеклом с решеткой полицейские с какими-то бумажками, читают, вызывают по одному, что-то подписать. Вызвали меня, сунули через окно бумаги. Ни слова не понимая, что там написано, все на тайском, я отказался подписывать, и вернулся на место. Но, по-видимому, что подписывай, что не подписывай, им все равно. Они и так продолжают делать свою грязную, бумажную работу. Еще немного посидел и меня позвали на выход. 

Привели в камеры при суде. Оттуда уже должны были распределять по тюрьмам. Несколько камер, метров по двадцать каждая, отгорожены друг от друга толстыми прутьями решетки, по бокам длинные скамейки. Народу невпротырку, камеры забиты как будто до отказу. ЗК как муравьи, ходят взад-вперед по камерам и по коридору, одеты все по-разному, по-уличному, видимо только из полистейшена, только переправляют в тюрьмы.

Тогда я еще не понимал, что это камеры суда. И, что будет еще пересылка дальше. Я смотрел на бродивших по коридорам зэков, и думал, что здесь и буду коротать свой срок. Что это и есть тайская тюрьма.

(ЗК, з/к, «ЗэКа», «зэк») — человек, лишенный свободы по приговору суда и отбывающий наказание в специальном учреждении – колонии, следственном изоляторе, тюрьме, и т.п. Термин «зэк» происходит от обозначения «з/к», использовавшегося  в России в официальных документах в период с конца 1920-х по конец 1950-х годов. Происхождение данной аббревиатуры восходит к сокращению от «Заключённый каналоармеец», впервые появившегося во время строительства Беломоро-Балтийского канала, строительством занимались заключенные. Зэком называют не только того, кто в данный момент находится в заключении, но и того, кто был в заключении. Особенно тех, кто понёс наказание незаслуженно. В общем, ЗК – это клеймо на всю жизнь, которое не смывается никогда, клеймо не на теле, а в душе.

И вот опять, я один только «белый» из всего этого сброда. Все местные – тайцы, китайцы и ближайшие народные племена, и несколько негров сбившихся в кучу, наркоманы, убийцы, грабители. Многие с разноцветными красно-зелеными татуировками на руках, на плечах, на лице. Некоторые совсем закрашенные так, что практически не видно натурального цвета кожи. На некоторое время мне показалось, что здесь не только мужского рода люди, но и женского. Позже я понял, что это трансы. Но, наверное, не полностью успели трансформироваться, т.к. попали в мужскую тюрьму. Офицеры их обхаживали как настоящих девушек, лапали своими грязными, желтыми руками, трогали за все возможные места, смеялись и переговаривались между собой. Трансы стояли перед офицерами не шелохнувшись. Видно было неприязнь на их лицах, но ничего сделать или как-то защититься от офицеров, они не могли. Стояли и тупо смотрели на глумившихся над ними людей в форме. Здесь они – главные, они – закон. И могут делать все, что захотят.

Таких трансов, в тюрьме, мы называли «леди-бой» (lady-boy), были и переделанные и не доделанные. По какому-то случаю не успели превратиться в натуральных девиц, с виду обычные мужики, но в душе бабы.

Помню, в центральном Клонг Преме в нашем блоке была леди-бой с кличкой «cucumber» в переводе с английского — огурец. Он, или она, работала в местной парикмахерской, и часто приставала ко мне с «непристойными» предложениями. Я, в силу своей «правильной» ориентации не мог себе позволить принимать ее предложения. И просто посылал куда подальше.

Таких в тайских тюрьмах было много, да и не только трансов, а и совсем мужского вида. Просто обычные пидоры. В каждом дэне, да и в каждой камере не по одному. «Активные пидоры-арестанты» выбирали себе «пассивных» для более радостного и утешительного препровождения своего срока. Каждый коротает срок как может, как ему легче.

Вернусь к пересылкам в суде.  Пришло время переправы. Офицер зачитал какие-то списки, я услышал свое имя, коряво звучащее из тайских уст. Меня поставили в строй с каким-то негром из южной африки, и прицепили друг к другу наручниками. Построили в шеренгу по два человека, и повели к выходу. Там нас уже ждал автозак, автобус с решетками вместо стекол.

В силу климатических условий Бангкока, стекла на автозаках не устанавливались, только для водителя. В салоне автобуса установлено несколько рядов пластиковых стульев, по два в каждом ряду, и проход между ними по всей длине салона. В общем, точно такой же автобус, как и для свободных граждан. Лишь решетки на окнах и перегородках, и специфический цвет окраски — отличали автозак от городского транспорта.

Офицеры выстроились в живое ограждение с автоматами на изготове, получился своеобразный коридор от двери камер до двери зэковского автобуса.  Автобус набился так, что трудно было двинуться или повернуться на месте. Что говориться – народу невпротырку.

тюрьма в Таиланде

Жара на улице больше сорока градусов, а в полном, набитом зэками автобусе больше пятидесяти. Ощущение, такое как в бане. Пот течет по лицу, а вытереть его невозможно, руку нельзя поднять. Впритирку друг к другу мы так и ехали до самой тюрьмы. Везли нас через город. Видно было через решетки окон, как ходят по улицам вольные люди, смотрят на нас, показывают пальцами, кто-то усмехается в след, кто-то смотрит с сожалением, кто-то просто не обращает внимания. Город живет своей жизнью.

Всю дорогу мысли только о городе, о свободе. Как хорошо пройтись сейчас по этим улицам, и без наручников. Смотреть на мир не сквозь решетку, а просто так, свободным открытым взглядом. Стоять на той же улице и смотреть на удаляющийся воронок со «свободными» мыслями.  И каждый раз, когда меня возили все в том же автобусе, из тюрьмы в здание суда и обратно, всегда мысли были одинаковы: «только бы скорее попасть на эти улицы и просто ходить по ним, без конвоя, и без наручников. Передвигаться по улице без сопровождения по бокам и сзади вооруженных автоматами офицеров. Идти по дороге своими, свободными от тяжелых цепей ногами». 

Можно долго перечислять преимущества свободной жизни от жизни в заключении. Но зачем? Они и так очевидны.

Из суда нас повезли в центральную тюрьму Города Ангелов со страшным названием – Клонг Прем. Подъехали к тюремной площади, проехали центральный вход в тюрьму и повернули за угол забора с колючкой. Из окон автозака сквозь головы тюремных новобранцев был виден высокий бетонный забор с натянутой колючей проволокой поверху. По углам забора и по его периметру – красовались бетонные вышки с вертухаями, прилипшими к стационарно установленным пулеметам. Кажется, только дай им волю или команду, начнут палить во все подряд без разбора и предупреждения.

Вертухаи в защитного цвета камуфляже и черных касках, вцепившиеся в рукоятки вверенных им пулеметов молча наблюдали за происходящим снизу. Наблюдали за прибывшим автобусом, не шелохнувшись, лишь взглядом провожая его до конечной остановки. Остановки под названием – Клонг Прем.

Медленно проехав главную площадь, и повернув за забор, автозак остановился у невзрачных черных ворот тюрьмы. Офицеры сбежались окружив наш воронок со всех сторон. Открылась дверь, поступил приказ на выход. Построились на улице в окружении автоматчиков.

Я осмотрелся по сторонам. Вдалеке видно вольных людей, кто-то просто проходит мимо, кто-то пришел на свиданку к уже отбывающим. На улице хорошо. Слабый, приятный ветерок обдувает лицо и тело. Солнце, пальмы и цветы, красивые клумбы возле заборов. Рядом протекает река, хоть и вонючая, местами застоявшаяся, но так и манит своей прохладой. За рекой фонтаны, лавочки, как в парке отдыха. Какая-то кафэшка вдалеке, народ толпится, гуляет, и никому нет никакого дела до бедных арестантов, выстроившихся у высокого бетонного забора.

«Почему я не там, среди тех людей, а здесь, среди этих уродов в наручниках?»

тюрьма в Таиланде

Некоторое время еще продержали на улице, и повели опять через коридор офицеров ВОХРа к черным тюремным воротам. Массивная железная пасть тюрьмы раскрылась и стала заглатывать зэков сразу по несколько человек. Я успел перед входом обернуться назад, и, как в последний раз, взглянуть на свободную улицу и на не обремененных, свободных жителей этих улиц. Охранники с автоматами, стоявшие сзади, что-то сказали мне на своем языке. Я их не понимал, но догадывался, что они говорили мне. Понятно было по интонации голоса — что-то не хорошее. Я отвернулся, и молча вошел в широкие ворота тюрьмы, вслед за прицепленным к моей руке, и уже тянувшим меня за собой, раздраженным моей мечтательностью негром. Хотелось спросить у него: «Куда ты так торопишься, друг? Неужели хочется тебе скорее попасть туда?». Туда, в эту дыру, под названием – Тюрьма.

ВОХР (военизированная охрана) – вооруженные подразделения охраны, в задачу которых входит несение караульной службы по охране и обороне вверенного объекта, в т.ч. и заключенных под стражу зэков.

И вот я стою уже на внутренней небольшой площади рядом с какими-то низкими строениями. Наконец-то сняли наручники. Руки отекли от замкнутого железа, на запястьях проявились красные потертые полосы по кругу.

Нас расставили в шеренгу по одному. Через некоторое время подошли несколько человек, приказали раздеться догола, и по порядку стали осматривать каждого заключенного. Вытряхивать вещи и все из карманов. Так проходил осмотр, или досмотр, не знаю как правильно назвать эту процедуру, перед прохождением в саму тюрьму. Все, по мнению офицеров, ненужные вещи, включая обувь, были отобраны. Длинные брюки и джинсы отрезали по колено. Были брюки — стали шорты. У меня были таблетки валидола, их тоже отобрали, так и не смог объяснить, что это такое и зачем они мне нужны. Смотрели, крутили их в руках местные доктора, и все-таки решили отобрать. Жесткий наркоконтроль. Прощупали каждый шов в оставшихся вещах. А осталось немного – брюки-шорты, футболка и полотенце. Приказали одеться и построиться.

Следующий этап тюремной гостеприимности – кандалы. Арестанта сажают задом на асфальт, ноги велят закинуть на лавку, и надевают на ноги уже подготовленные заранее, согнутые по кругу металлические пруты толщиной с большой палец. Специальным приспособлением стягивают, зажимают в кольцо, с уже заранее одетой на кольца длинной тяжелой цепью.  Такие кандалы в царской России надевали на каторжан. Своего рода, средство для бегунов. Средство от побегов. Представляют собой железные кольца, скрепленные цепями, надеваемые на ноги заключенного для ограничения движений, так же могут применяться и в качестве наказания. В цивилизованных странах кандалы давно уже не применяются, или применяются изредка, в крайних случаях. А здесь, в городских тюрьмах славного Города Ангелов, их надевают почти на всех зэков. И не в качестве наказания, а просто так. Так заведено, так положено, чтобы зэки не расслаблялись. Я встал, попробовал пройтись, действительно тяжело и как-то неудобно даже ходить, передвигаться, не то, что бежать. Как мучительно было в них — ходить, спать, сидеть и стоять, жить с ними.

Сначала было не понятно, как через такие узкие кольца, да еще и скрепленные между собой цепью, можно снимать и надевать одежду. Но потом тайцы меня научили. Технология довольно сложная для вновь поступивших зэков. В определенном порядке надо пропускать через кольцо сначала одну штанину, выворачивать, пропускать через всю цепь, а затем вытаскивать обе через другое кольцо. И в обратном порядке, что бы надеть. Т.е. одежда должна быть очень тонкой, чтобы пропускать ее через отверстие между ногой и кольцом. Очень долго я проделывал это с тяжелыми обрезанными джинсами. В этот момент я понял, почему при приемке в тюрьму их обрезали. Мастерству снятия и надевания штанов пришлось долго учиться.

Через несколько месяцев начинаешь ко всему привыкать. Все время ощущаешь цепи на ногах и уже чувствуешь, что это продолжение или часть твоего тела. Как будто ты родился с этими кандалами и всю жизнь ходишь с ними, и растешь вместе с ними. И уже не понимаешь, как можно было раньше жить без этих цепей.

Некоторых заключенных, в камерах, приковывали к полу. Цепи пропускали через прикрепленную к полу металлическую трубу, и заключенный не мог ходить по камере, можно было продвинуться по трубе только к параше и обратно. Как мне объяснили, такие меры применяли к зэкам с пожизненным сроком или особо буйным, чтобы не смогли убежать, или повеситься ночью.  После заковки в кандалы уже не пришлось ждать остальных, сразу повели проходить следующие процедуры. Опись – рост, вес, фото у доски с линейкой в профиль,  в фас, протоколы, отпечатки пальцев и т.д., стандартная процедура при приемке.

На пересылках у меня столько сняли отпечатков, что можно было полностью заклеить ими школьную тетрадку. По несколько раз в день, на разные документы и протоколы. Хотелось спросить: «Куда же столько?» Как буд-то тысячи документов составляют на меня одного. На мое личное дело уже надо ставить отдельный архивный сейф. А сколько краски уже потратили на мои пальцы. Здесь вспоминается слова из песни: «Петровка в шкафу в темноте все хранит мои черные пальчики…».

После подписания всех протоколов и процедур приема в «казенный дом» идет распределение по блокам (строениям). Меня направили в четвертый «дэн» (Дэн Си — строение №4). Повели через следующие ворота. Длинный проход между блоками, огороженными решетчатыми заборами из мелкой сетки. Привели, посадили в будку офицера при входе, передали какие-то бумаги, видимо для изучения дела местной охраной. Было уже поздно, и заключенных на улице уже не было, по распорядку дня в 16.00 всех отправляли наверх, на второй этаж строения, в камеры.  В сопровождении офицера и ключника, такого же осужденного, как и все мы, я поднялся наверх, прошел в глубину по коридору. Через решетки камер смотрели и, что-то кричали туземцы. Ощущение, как в зоопарке. Идешь, а за решетками сидят дикие звери, кричат, рычат и провожают дикими взглядами, показывая при этом какие-то непонятные мне жесты. 

Остановились возле какой-то камеры, открыли дверь и легким толчком в спину задвинули за решетку. 

Камера метров двадцать пять – тридцать в квадратах, народу в ней человек шестьдесят. Небольшой, узкий, Т-образный проход, и парапет на полметра в высоту от пола, тоже сплошной как пол. На высоком полу и располагаются основные места для ЗК. Окна без стекол, только решетки из толстых железных прутьев, и сверху вторым слоем покрыты мелкой металлической сеткой. В торце комнаты на небольшом пьедестале чуть выше нижнего пола, располагалась — параша, слегка прикрытая низкими стенками по бокам, и куском картона спереди. На потолке прикреплены несколько вентиляторов. Вентиляторы достаточно сильные, воздух порывистыми ветрами проносится из одного угла камеры в другой. Но воздух не тот, который хочется почувствовать в душной камере. Воздух достаточно неприятный и застоявшийся, пропахший потом зэков. Нар нет, все на полах. Кто сидит, кто лежит на парапетах, кто-то и в самом проходе. 

Чуть выше среднего возраста, на вид лет около пятидесяти, сингапурец указал мне на одно свободное место на высоком полу. Это был ответственный по камере зэк, типа нашего «смотрящего». Но у них нет таких понятий, он просто выполнял свои обязанности перед офицерами. Я пролез через людей и сел на это место. Из вещей осталось одно полотенце и футболка, хоть что-то можно было ночью положить под голову. 

Рядом сидел человек с европейским типом лица. Почему-то я не сразу его заметил. Хотя и сел рядом с ним. Так сильно был впечатлен происходящим за этот, прошедший день. Тайцы стали приставать ко мне с разговорами, и естественно, не понимая их, я и не мог ничего им ответить. Так, только смотрел на них с недоумением, не понимая происходящего. Да и не хотелось разбираться ни в чем. В мыслях, только жена, оставшаяся в полицейском участке, и воля, за окном решетки. Не хотелось ни смотреть на здешних зэков, ни слушать, как они обращаются ко мне, ни понимать, зачем они обращаются. 

Вдруг сидящий со мной рядом европеец сказал кому-то: «от..бись», и я узнал родной язык, родное русское слово которого так давно уже не слышал. Я повернулся к нему и спросил: «ты, что — русский?». Так мы познакомились с Сашкой Немировым. И я вспомнил, как Тепа говорила, что несколько русских уже сидят в тюрьме, и возможно я попаду к ним же. Так и вышло. В тот день мы долго разговаривали с ним. Сашка рассказал, как и что происходит в этой тюрьме, как сам сюда попал. 

Сашка Немиров перед тем как попасть за решетку, работал «опером» в московском аэропорту Шереметьево. Первый раз поехал с супругой за границу, и хотел помочь перевезти другу препараты для похудания, такие же таблетки, из-за которых и я здесь оказался, и попался на таможне, при вылете домой. Так же как и нас, арестовали при прохождении экстрея в аэропорту Дон Мыанг славного Оливкового города. Друга тоже арестовали, и закрыли в этом лагере Клонг Према. 

Александр Белов, бывший русский зэк, и бывший наш конкурент по бизнесу. Первый раз отсидел, если не ошибаюсь, где-то под Нижним Новгородом за рэкет, три года. Некоторое время отгулял на воле, и опять попал в тюрьму, но на этот раз, уже в тайскую. Контрабанда наркотиков (психотропных веществ). В общем, статья у нас была одинакова. Срок — от пяти до двадцати лет заключения. Сидит в этом же, четвертом дэне, в соседней камере.

С Немировым мы сразу подружились. Алекс Немирофф (Nemiroff), так его звали в нашем Бамбате, очень располагал к себе, что повлияло и на мое отношение к нему в дальнейшем. Он всячески помогал мне освоиться здесь, в тюрьме. Знакомил со всеми, кого сам успел узнать, поначалу помогал с отправкой писем, которые я в бесконечном множестве писал жене и на волю, за что я очень благодарен ему и по сей день.

По слухам, иностранцы полный срок в Тайланде не отбывают, до десяти лет (хоть это радует), а затем переправляют по экстрадиции на законную родину, досиживать срока. Ну а на родине, как повезет, могут освободить от ареста, а могут и больший срок впаять. Это уже зависит от местного законодательства. Исключением является высшая мера. Расстрел. Но процедура доведения зэка до высшей меры может длиться годами. 

Ужасная процедура. Заключенному завязывают глаза, сажают на высокий шест с небольшим прикрепленным сиденьем и подвязанными к шесту руками, чтобы не соскочил в ответственный момент. Спиной к стрелку. Перед зэком ставят стойку с белой простыней, ставят метку на полотнище четко напротив сердца, чтобы зэк долго не мучился. Метким попаданием в сердце, по команде офицера производится выстрел из винтовки или пулемета прикрепленного к высокой стойке, что бы рука ни дрогнула. Жизнь обрывается, все, конец. Легко и просто, и быстро. Жестокое наказание, но… по сути справедливое. Также в Тайланде к исполнению приговора смертной казни может быть применена «смертельная инъекция». Приговоренного кладут на лежанку и завязывают ремнями ноги и руки, делают укол, и конец… Или газовая камера. Что лучше? Что легче для бедного зэка? Как говорится «все познается в сравнении». Но кто же будет сравнивать смерть со смертью?  

Заключенному-смертнику надевают на ноги толстые цепи (наверное, самые толстые которые есть в тайской тюрьме), размер звена сантиметров десять в длину, и толщина больше полутора — двух, с большой палец. Такие же цепи и у осужденных пожизненно, и осужденных на долгие срока. Такие же, похожие цепи, нацепили и мне. Размер звена зависит от срока и от тяжести преступления. Одежда темно-красного цвета, цвета крови, с грязно-бежевыми манжетами на рукавах. Также применяются и обратные цвета – темно-бежевая рубаха с красными или бордовыми манжетами. В зависимости от принятой формы в том или ином блоке. Такая же одежда у заключенных с большим сроком, свыше десятки. 

Как-то на суде я встретил сингапурца приговоренного к расстрелу. Он отбывал уже больше года, подавал прошение тайскому королю о помиловании, поэтому суды затянулись, и не было определенного решения по его делу. Ну и, конечно, привилегий у таких было больше, чем у обычных зэков. Хотя кому они нужны, если знаешь, что не сегодня-завтра тебя должны расстрелять, лишить возможности главного на земле – жизни. А из привилегий, если это можно так назвать – доброе, сочувственное отношение офицеров, да и только.

Помню, на суд, из наркоманской тюрьмы, нас возили босыми, обязательно было снимать тапки перед сбором. И по грязному, раскаленному солнцем асфальту, песку и камням мы шли босиком. Также с босыми ногами загружались все в тот же автобус-воронок с грязными полами. Также и в суде ходили по грязному оплеванному полу. Также и в судебном туалете по обоссанным полам. Так вот, смертников не заставляли снимать тапки. Но, что это по сравнению с оборванной жизнью… Я разговаривал с тем сингапурцем. Сколько отчаяния было в его глазах, когда рассказывал он о своей нелегкой судьбе, о том как ему должны вынести окончательный приговор, как должны расстрелять. И при разговоре с ним, при том, как он говорил о своем расстреле, с каким видом он это произносил, всем своим невозмутимым видом пытался сдерживаться, и не показывать страха. Но это только видимость сдержанного отчаяния. Но глаза его говорили об обратном. Глаза его были наполнены страхом. Неудержимым страхом окончания жизни. Страхом неизвестности. 

А арестовали этого, с несчастным видом, сингапурца с большим грузом героина. Взяли в аэропорту. Вывели прямо из салона самолета – и, в тюрьму. А груз где-то нашли на переправе, раскрутили «цепочку» и вышли на него. Как он говорил, пытался переправить огромное количество героина куда-то на запад. Если я его правильно тогда понял, но я мог и ошибиться, около ста килограмм…. Но если я его действительно правильно понял, если он переправлял действительно такое количество, то за это и не жалко расстрелять. Сколько судеб мог бы он сломать при удачной переправе такого количества наркотиков. Вот и вопрос – что же лучше, расстрелять одного урода-наркоторговца или видеть как страдают из-за него другие люди, и, конечно же, дети. Так часто мы слышим, как детей подсаживают на наркотики вот такие же уроды как тот несчастный сингапурец. Да и не жалко вовсе, пусть стреляют. В моем понимании, как это не жестоко и с издевкой звучит, для него это всего лишь неудачное завершение бизнеса, так сказать, полное банкротство. 

Тайланд входит в так называемый золотой нарко-треугольник Юго-Восточной Азии: Тайланд, Лаос, Бирма. В силу специфических природно-климатических требований для выращивания опийного мака, эти страны являются основными мировыми производителями героина. И здесь, соответственно, сильно распространены наркотики, как производство, сбыт, так и употребление. «Не отходя от кассы».

Власти борются с наркобизнесом всеми силами. Сажают наркоманов в тюрьмы, назначают смертную казнь. Истребляют и искореняют. За наркотики, сроки в тайской тюрьме кажутся нереальными. Назначают по сто лет, по сто пятьдесят, все зависит от тяжести преступления. За определенное количество героина или кокаина, например, пять грамм — до десяти лет лишения свободы. И умножают граммы на срок. И вот, получается срок несоизмеримый со сроком жизни. Пожизненное заключение, два пожизненных, три, предела нет. Или смертная казнь. Состав преступления дотягивает и на несколько смертных казней. Бывает и так. Мы шутили с ребятами на эту тему: «казнили, откачали, и по второму кругу». Да какие уж тут шутки?

Смертная казнь – разрешенное законом лишение человека жизни в качестве наказания (обычно за особо тяжкое преступление). В развитых странах смертной казни предшествует длительное судебное разбирательство. Подсудимому предоставляются возможности для подачи апелляций. Часто это приводит к тому, что между вынесением приговора и его исполнением проходят годы или даже десятки лет.

В современном мире практикуются следующие виды смертной казни: Расстрел; Повешение; Побиение камнями; Смертельная инъекция; Электрический стул; Обезглавливание; Газовая камера. Все зависит от страны, где происходит казнь, и какие виды казни присущи данной стране. Казнь может производить только уполномоченный представитель государства, иначе это действие считается убийством и карается законом. Смертная казнь может быть заменена пожизненным заключением или длительным сроком лишения свободы по решению суда. Приговоренный судом к смертной казни также может быть помилован высшим должностным лицом государства.

В настоящее время в мире насчитывается 130 стран, отменивших смертную казнь в законе или на практике, и 68 стран, которые сохраняют и продолжают применять эту меру, как наказание. В числе этих стран и Тайланд.

Бамбат (Bambat) – так называется наша наркоманская тюрьма, здесь отбывают срока за легкие и тяжелые наркотики, употребление, хранение, распространение и т.д. И я здесь оказался, т.к. таблетки мои приравняли к наркотикам. 

тюрьма в Таиланде

Территория центрального тюремного комплекса Бангкока вблизи от аэропорта Дон Мыанг. Огромный комплекс, окруженный со всех сторон рвом с водой. Клонг Прем (Klong Prem Prison), тюрьма строго режима – лагерь разделенный на несколько секций (тюрем). Количество заключенных здесь более 20 тысяч (это по официальным источникам, но думаю, что эта цифра слишком занижена). Даже если простым математическим действием подсчитать численность нашего Бамбата — только в моем дэне около 13 камер (точно уже не помню), и в среднем по шестьдесят человек на камеру, уже 780 зэков. А в одиннадцати дэнах уже 8580 зэков. А в камерах бывает и больше шестидесяти. И камер в блоках бывает больше. Наш дэн, не самый большой в Бамбате. И они не все одинаковые, есть и больше. Думаю, около десятки тысяч зэков приходится только на Бамбат. Но это самая маленькая тюрьма в комплексе, и по территории и по численности населения. Двадцать тысяч – слишком заниженная цифра.

По другим источникам СМИ говорится, что в тюрьмах Тайланда содержатся около 165 тыс. заключенных (в том числе подследственных – 25,1%, женщин – 16,9%, несовершеннолетних – 0,5%, иностранцев – 6,3%).  Остальной процент населения тюрем – приговоренные к сроку или казни.

На тюремной территории, внутри Клонг Прем, находится Бамбат – тюрьма для наркоманов (моя первая), после некоторого проведенного в ней времени, по этапу меня перевели в центральный Клонг Прем (тюрьма, для иностранцев). Условия заключения отличаются от Бамбатовских, немного лучше, и условия содержания и территория. Местных наркоманов сюда не пересылали, только грабителей, воров и убийц. Здесь же, через высокий забор с колючкой, располагался тюремный госпиталь (Central Correctional Hospital). Лард Яо (Lard-Yao) – мы ее называли Ладья — женская исправительная колония «Woman Correctional Institution» или по другому «Women’s Central Prison» находилась на другом берегу той самой маленькой речушки, к которой нас привезли перед тем как закрыть за железными воротами. Туда поселили мою супругу с остальными нашими туристами. Также была и мужская секция Лард Яо, здесь должны быть заключенные со сроком приговора не более 25 лет. Но так как мест в тюрьмах не хватает, то зэков сажают уже без разбора сроков и преступлений, и тасуют по разным тюрьмам. Куда засунут – там и место, на ближайшие несколько лет. 

По официальным данным в мужском Лард Яо в 2002 году (в мое время) сидело 7218 иностранных заключенных из 56 стран. (Где-то и я затесался в эту цифру).

Комплекс Клонг Прем был построен во время второй мировой войны, для военнопленных, в 1944 году, когда тайцы вели войну с США и Британией.

Ходили слухи, что изначально на месте Бамбата был женский лагерь, и именно в нем снимали известный художественный фильм «Бангкок Хилтон».  Я пересматривал эту картину, по строению тюрьмы очень похоже на правду.  Позже женщин отделили от общего комплекса и перевели в другой комплекс на другом берегу реки. Организовали новый лагерь (что нам стоит, «казенный» дом построить). По другим слухам, знаменитый фильм снимали в другой центральной тюрьме — «Бангкванг», располагавшейся в пригороде Бангкока. Но это уже другая история.

История тюрьмы «Бангкванг» началась в 1902 году, когда тайский король Рама V приказал выделить участок земли специально под строительство тюрьмы для заключенных, приговоренных к длительному сроку лишения свободы. Но строительство началось позже, во время правления следующего короля Рамы VI в 1927 году, и закончилось в 1931. Лагерь Бангкванг изначально рассчитывался на 3-4 тысячи заключенных. В настоящее время (опять же, по официальным данным), в нем содержится около 9 тысяч зэков. Местные называют Бангкванг «Большим Тигром». Поскольку, по словам тайцев, эта тюрьма подобно тигру, заживо пожирает людей, и никто оттуда не возвращается. Там содержатся заключенные, приговоренные к срокам не менее 25 лет или пожизненным, а также окончательно приговоренные к смертной казни. Поэтому, попадая в Бангкванг, зэки понимают, что это место — последние их пристанище в этом мире.

Если сказать в общем — условия содержания в тайских тюрьмах оцениваются правозащитными организациями как очень тяжелые и угрожающие жизни (если не сказать больше).

Вернусь в Бамбат. Наступает мой первый день заключения в этом Богом забытом месте. Утром по команде «подъем» в пять часов утра зэки просыпаются, если кому-то перед тем удается заснуть. В шесть выход на улицы. Ключник в сопровождении офицеров отмыкает замки камер, все собираются на первом этаже блока. Мы вышли, здесь я и познакомился с Беловым. Ребята в нескольких словах ввели меня в курс дела, рассказали распорядок тюремной жизни, что можно делать и чего не нужно. 

Общее собрание в строй, перекличка. После подсчетов з/к – молитва. Один из зэков громко поет или читает молитву. Зэки молятся своему королю, защитнику народа. Остальные подхватывают или просто слушают стоя. Тайцы очень любят своего короля и относятся к нему с большим уважением. При исполнении королевского гимна обязательно нужно вставать. Молитва продолжается минут пятнадцать — двадцать. Дальше, все бегут мыться, толкаясь, и опережая друг друга, чтобы занять хорошее место у корыта.

Началась утренняя помывка. Длинное глубокое цементное корыто, обложенное побитой местами, тусклой, голубой плиткой снаружи и изнутри. Длиной метров двадцать и глубиной около метра, посередине разделялось такой же бетонной стенкой, из которой торчали два крана направленные в разные стороны. Утром, пока все зэки еще в камере, ответственный ЗК-банщик, наливает корыта доверху водой. На помывке, заключенные толпятся вокруг бассейна и зачерпывают плошкой (небольшая пластиковая миска) уже грязную, мутную воду, чтобы вылить на себя этой жидкой мути, и хоть как-то смыть с себя устоявшуюся на теле грязь камер. Мы, расталкивая желтых и негров, старались подойти как можно ближе к кранам, чтобы налить в плошки чистую, холодную воду. Также было и вечером перед подъемом в камеры. 

После помывки — завтрак. На завтрак мы заказывали кофе и хлеб. Не понятно почему, но чая в тюрьме небыло, и купить нельзя. Может быть, они знают, что такое чифир, и поэтому исключили чай из рациона заключенных? А может быть у них просто не принято пить чай, кто знает этот удивительный народ.

«Чифирнуть бы ништяк, да голяк…» 

Чифир (он же «чифирь») – напиток, получаемый вывариванием высококонцентрированной заварки чая. Обладает психоактивным действием, в некотором роде является наркотическим средством, т.к. может вызывать зависимость. Чифирь употребляется глотками. Два-три глотка достаточно на одного человека, чтобы почувствовать прилив сил и эмоций. Эффект наступает через 10-15 минут после употребления и может продолжаться несколько часов. Результат принятия чифиря выражается в изменении психического состояния человека. Возбуждение, жажда деятельности, прилив энергии и изменение сознания.  Как хочется всего этого при тупом прожигании времени.

Мы делали вино из сушеных бананов, точнее пытались сделать. Ведь надо же было как-то расслабляться, раз чая нет. Но ничего не получалось. Оставалось только курить сигареты. Несколько сигарет за раз, пока дурман от табака не пробьет мозг. Уже тошнит от сигарет, а хочется покурить еще и еще. За сигаретой время убивается, проходит быстрее. Или просто так кажется — закурил, задумался, время прошло и не заметил, а там уж и подъем в камеры скоро. 

За завтраки, да и за всю еду надо было платить. Деньги за заказ снимались с личного счета заключенного. Так же некоторая еда передавалась с воли родными, но это было крайне редко (разрешалось не все, и проходило тщательную проверку). В основном, мы заказывали все из местного притюремного магазинчика. Когда нормальной еды не было (не успели заказать или не осталось денег на счетах), ели запасы «мамы;» оставленные на черный день. Пустую или с рыбными консервами. Мама (в произношении, ударение ставится на последнюю букву) – это сухая китайская лапша, пшеничная или рисовая. Тайцы жрали ее, не заваривая кипятком, в сухую. Открывали пакет, сыпали туда острой приправы и грызли. Кипяток тоже стоил денег. Если денег нет, то ешь, что придется, что дадут. 

Не помню, что тюремные шеф-повара готовили на завтрак, но, что-то не очень съедобное и жутко вонючее: какой-то темный нешлифованный, пустой рис. В обед жидкая баланда – похлебка с тухлой рыбой, а вернее сказать, с тем, что остается от рыбы (кости да головы в нежирной еле теплой воде). Не подготовленный человек, такую пайку съесть не сможет. 

Другое дело, когда присылали посылки. Всегда приятное известие для зэка, когда приходит весточка с воли: письмецо или посылочка. Посылка — всегда праздник для зэка. Раза два за срок нам передавали бородинский хлеб и сыр, и конечно же сало, излюбленная зэками еда. Посылки вскрывались при приеме офицерами, хлеб резали на куски, проверяли, нет ли чего-нибудь внутри. Как нам завидовали местные, в то время, когда мы сидели своей компашкой и жевали свои посылки. Посылки, конечно, делили только на своих. Набор – черный хлеб и сало, был несравним с тюремной пайкой. Единственное блюдо, которое мы брали из пайки – куриные яйца. Заключенным полагается порция из двух сваренных вкрутую яиц один раз в неделю. Нам, яйца выдавали по субботам. 

У кого нет денег, чтобы заказывать еду из магазина, приходилось есть, что дают. Своим друзьям, мы конечно помогали.  Основной рацион зэка – рис. Утром рис, в обед рис, вечером тоже рис. Видимо другой еды для тайцев не существует. Мы заказывали его в тюремном магазине — белый тайский рис, вкусный, но надоедает. Изо дня в день — только рис. И через некоторое время начинаешь его просто ненавидеть. Но питаться чем-то надо, и приходилось давиться тем, что есть.

Помню, как при поездках в суды, нас везли по улицам Бангкока. Как через открытые решетчатые окна автозака доносился запах жареного мяса из придорожных кафешек. Тайцы жарили свинину и птицу на улице, на углях, или на открытом огне. При остановках нашего автобуса на светофорах или в пробках, салон наполнялся запахом еды с улицы. И приятным ароматом пьянил сознание голодных зэков.

Скорее бы приехать в Бамбат, и съесть хотя бы полагающуюся вечернюю пайку острого риса.  Помню, как я мечтал вернуться домой и поесть картошки, нашей русской картошки, или гречки. Думал, по возвращению никогда уже не смогу есть рис, и даже смотреть на него. Но это прошло. Все проходит. 

Деньги принимались с воли от родных или знакомых, и зачислялись на счет заключенного. Наличные были запрещены. 

В Бамбате я видел наличные только один раз, у отбывающего свой срок афроамериканца. С ним мы подружились, и он помогал мне в решении различных вопросов и возникающих попутно проблем. Кей Лав – так он представлялся, имя не настоящее, псевдоним, кличка. Попал в Бамбат, как и все отбывающие здесь, за наркотики. Скрывался в Бангкоке от интерпола, бежал из Америки после убийства человека. И здесь же арестован за наркоту, и конечно получил свой срок. Кей уже отсидел примерно пол срока, всего ему назначили около семи лет. Интерпол нашел его уже в Бамбате. Сюда, к нему приходили представители американских органов. Подавали в тайский суд иск на депортацию Кея в штаты. При моем сроке, американцы, так ничего и не добились. Кей запрашивал получения тайского гражданства, чтобы отсидеть здесь полный срок и остаться в Бангкоке. Он содержался и работал в 4-м дэне на привилегированных работах. Возил воду, раздавал еду, работал на передачах посылок и писем. В своем роде, он был крут в Бамбате, его знали все офицеры, и все заключенные не только из нашего дэна. Он был посредником между офицерами и зэками. Офицеры ему доверяли не меньше, чем арестанты. Он часто помогал мне и был почти как друг. Договаривался с офицерами о передачах посылок с воли, писем и книг, получал за это свои деньги и был всем доволен. Мы часто общались с ним все свободное время. 

тюрьма в Таиланде

Тайская Я Ба — курительная таблетка, в переводе с тайского (сумашедшая таблетка). В Тайланде очень распространена среди молодежи. Именно за эти таблетки многие попадают в полицию, и как следствие в тюрьмы. За пять таблеток можно получить срок до трех лет, и Кей попался на них же. Да и большее население Бамбата, не считая негров, ну и конечно нас, все  здесь из-за Я Бы. Белов рассказывал, когда его арестовывали, у него было в кармане несколько таких таблеток, и ему повезло, он успел их спустить в туалете перед шмоном. Иначе бы ему грозило более жесткое обвинение.

Единственной легальной валютой среди зэков были сигареты. На сигареты играли, ставки за игру шли на пачки и на блоки. Ими же расплачивались за еду или за вещи. В основном вещи, купленные в притюремном магазине, передавались с воли визитерами, или заказывались со счета заключенного. Шорты, майки, полотенца, мыло, шампуни, средства для бритья, а также спальные принадлежности – простыни, одеяла (из них шили матрасы), все это можно было достать при наличии денег на счетах или достаточного количества сигарет. Тем, у кого не было ни того ни другого, приходилось спать на голом деревянном полу, в проходах между высокими полами. Места на высоких полах передавались по наследству (от уходящих зэков), или выкупались за деньги. Так и я покупал себе место в «новой» камере, и до покупки одеял спал на жестком обитом грязным деревом полу. Длина места на высоком полу, до прохода, чуть больше полутора метра, и ширина около сорока сантиметров. С моим ростом приходилось лежать со скрюченными ногами. Иногда ночью, во сне, я вытягивал затекшие от неудобного скрюченного положения и цепей ноги в полный рост и упирался в зэков, лежащих в проходах. Зэки, скрючившиеся на низком полу, и так же упиравшиеся друг в друга, понимали, и не обижались на меня. Лишь шутя, поутру рассказывали, как я свешивал свои ноги и цепи над их лицами или толкал их во сне. «Ты спишь, а я по телефону разговариваю всю ночь» — имея ввиду мои ступни, жаловался бедный тайский заключенный, лежащий в проходе. «Ну, извини братан, я не специально, так получилось» — говорил я в ответ.

Туземцы, бедно живущие на воле, с радостью идут в тюрьму. Здесь их кормят, есть крыша над головой, и еще платят деньги за работу. И платят даже больше, чем они получали на воле подрабатывая грузчиками, или курьерами наркоторговцев. На воле же у них нет ничего. Лучше быть ЗК и иметь крышу над головой, чем вольным бомжем. Хотя, кому как… У каждого своя философия. В моем, в не большом сроке заключения, дважды попадался один и тот же таец. Т.е. в начале моего срока его выпустили на волю, а через месяц он опять в Бамбате, радостный и довольный. Что говориться — добро пожаловать «домой».  Не традиционной ориентации бедные зэки старались найти себе пару из имущих, те их кормили и поили, получая взамен маленькие радости тюремной жизни.  Работать офицеры заставляют только своих – местных тайцев, иностранцев не трогают. Можно было работать по желанию. Работали все на разных – кто-то клеил бумажные пакеты и коробки для полицейских участков, кто-то мыл туалеты и подметал полы, кто-то носил еду и воду, кто-то точил камни.  В дэне был цех по огранке драгоценных камней, рубины, гранаты, алмазы. Тайцы точили камни на станках под пристальным вниманием офицеров. Утром, после молитвы и переклички, приходили офицеры в сопровождении ВОХРовцев, и приносили с собой камни, в пристегнутых к рукам наручниками кейсах. Рабочие станочники трудились на обрабатывающих станках до обеда, под присмотром офицеров. Потом отряд уносил готовые к продаже камни. Но все-таки придуркам каким-то образом удавалось их воровать, камни приклеивали на зубы, и так с ними ходили, освещая собеседников сверкающей «драгоценной» улыбкой.

тюрьма в Таиланде

После завтрака, заключенный, если не рабочий, предоставлен сам себе. Делай, что хочешь. Я ходил по кругу нашего четвертого дэна, просто шатался от нечего делать, курил и общался с местными. Общение, конечно же, не получалось, так, перекидывались несколькими словами и жестами, то огня прикурить спрошу, то меня спросят за что попал. Занятие, в общем-то, бесполезное, но надо было, что бы ко мне привыкали, видели, знали. Так проходили первые дни. В тот еще первый день заключения, после завтрака, вызвали меня к офицерской палатке. Надо было знакомиться с господами офицерами. Приходилось общаться с двумя переводчиками, с русского на английский, с английского на тайский, и наоборот. Общие слова, за что, когда и почему, и т.д. Познакомились.  На территории, офицеры ходили без оружия, в целях безопасности жизни заключенных, да и своей безопасности тоже. Зэки могли отобрать оружие. Только дубинки — у кого резиновые, а у кого и вовсе деревянные, просто ножки от деревянных табуреток со сточенными краями, и обточенной рукояткой, для удобства.  Вообще, местный народ достаточно спокойный, и никто особо не рвется в побег, и не нарывается на неприятности с офицерским составом. Но все таки был случай массовой забастовки. Местные рассказывали, что недавно, зэки из какого-то дэна взбунтовались, и напали на офицеров. Толпа аборигенов вырвалась из блока в центральный проход, поднялся шум. Пока заключенные бежали толпой, а коридор блоков достаточно длинный, собрались офицеры со всех блоков и забили их до смерти дубинками. Трупы побросали через забор, что бы видели все, и неповадно было. Оттуда их собрали, покидали тела в кузов грузовика, и увезли.

Арестанты, видевшие тот случай, с ужасом вспоминали о нем. И никто не пытался больше бастовать, и открыто убегать через ворота. Да и глупо это было, ведь на выходе офицеры ВОХРа. Все равно так не убежать. Побегов в тайском Клонг Преме, за все время существования, было крайне мало. Самый знаменитый побег из Клонг Према был совершен в августе 1996 года англичанином Дэвидом Макмилланом.  Дэвид Макмиллан (David MacMillan) зарабатывал миллионы долларов на торговле наркотиками. И не удивительно, что в конце концов он оказался в самой известной бангкокской тюрьме — Клонг Прем, иначе, как пишет пресса, именуемой «Бангкок-Хилтон». После его поимки в Тайланде – столице наркобизнеса, ему объявили смертный приговор. Однако даже находясь в тюрьме, он находился на особом положении VIP – гостя. В его распоряжении был личный повар, несколько слуг и отдельный кабинет. Все было куплено.  Тем не менее, даже такие условия вынужденного отдыха в Клонг Преме не могли скрасить ожидание смертного приговора (да кто же смириться с такой судьбой?). И в августе 1996 года, используя банально известные инструменты для побега – обычную пилку, лестницу из бамбука и зонт, Дэвид сбежал из тюрьмы. Перелез через забор и, выйдя на улицу, спокойно поймал такси. (Спокойно поймал такси, т.к., по сути, одежда в тюрьме самая обычная, вполне может сойти за вольную: шорты и футболка, переданные с воли или купленные в тюремном магазине. Спецформу выдают только в суд). И таким, достаточно простым способом, ему удалось уйти от тайского правосудия.  Таким образом, Макмиллан стал единственным представителем западной цивилизации, сумевшим сбежать из страшной тюрьмы – Бангкок-Хилтон (за исключением героини одноименного фильма, но это кино…). С того времени, 1996, как писали газеты, его дважды арестовывали за распространение наркотиков на улицах Лондона. И в 2007 году Дэвид выпустил свои мемуары под названием «Побег» (Escape), где четко описал свои действия с подробным планом своего побега.

тюрьма в Таиланде

Начальник дэна – мы его называли командор, выше среднего возраста, коротко стриженный, с сединой и залысиной на макушке, крупный, подтянутый, добродушный мужик. Он с сожалением и добротой смотрел на заключенных, и всегда в чем-то помогал им. Когда подошло время очередного этапа в центральный Клонг Прем, поинтересовался хочу ли я туда, выслушал, и пытался помочь мне подготовить переход.  Меня долго не высылали по этапу. Обычно, пересылка иностранцев происходила через один-два месяца после попадания в Бамбат, т.е. по прошествии нескольких судебных заседаний.  По тайскому законодательству следствие должно длиться не более 84 дней. И в этот срок, каждые 12 дней, подследственный должен являться в суд для подписания бумаг на продление следствия. Причем подследственный все это время должен находиться в тюрьме. Или, если повезет, то – на воле под залогом. По прошествии срока следствия, иностранцев этапируют в другие тюрьмы.  Меня должны были выслать в центральный Клонг Прем, как Белова и Немирова. Но продержали более этого срока. Почему-то не хотели пересылать. В нашем дэне да и вообще во всем Бамбате, после пересылки Белова и Немирова и еще нескольких иностранцев, я остался единственным европейцем. Я был, почти как — достояние Бамбата. Возможно, поэтому и держали. Но это так, к слову, и к размышлениям. Естественно не поэтому, просто сбой системы. За время отсидки в Бамбате, в четвертом дэне у меня сложились хорошие отношения с нашим командором – начальником дэна. Особенно после того, как он уговорил меня сбрить голову налысо. Это случилось примерно через две недели моего пребывания в Бамбате. Не смотря на то, что у меня были и так достаточно короткие волосы, командору почему-то не нравилась моя прическа. Сам не имея волос, почти лысый, он любил, чтобы и заключенные были такими же. Стрижка наголо не являлась обязательной процедурой в тайской тюрьме. И все стриглись, как хотели сами. Как получалось у местных мастеров. Так и мне пришлось оголить свой затылок. Увидев меня как-то утром почти лысым (я все-таки оставил немного волос, миллиметров пять), командор с улыбкой сказал: «Молодец Ивгений, тебе идет твоя новая прическа, теперь ты похож на Бекхэма».  Позже, еще до моего этапа, командора перевели в другой дэн. И иногда я встречал его по приезду из суда. Было видно, как он меня узнавал и не скрывая своей улыбки приветствовал поклоном головы. Так принято у тайцев, приветствовать с поклоном и поднеся руки сложенные вместе к подбородку — это знак уважения. Всегда приятно было его увидеть, таких офицеров в лагерях мало. Я всегда вспоминаю его с добрыми чувствами и благодарностью.  Но офицеры, к сожалению, не все такие, как наш уважаемый командор. Далеко не все были добры к заключенным. Охранник из нашего блока, молодой и дерзкий офицер, только что поступивший к нам в дэн, при разговоре со мной, нарочно тыкал горящей сигаретой мне в голый живот. Понтовался и показывал свою значимость. Другие офицеры, при сборах зэков на суд, за неповиновение, или за обнаруженные сигареты, били заключенных палками, или резиновыми дубинками, у кого что было.

тюрьма в Таиланде В первые мои дни заключения, Белов и Немиров здорово помогли мне освоиться в Бамбате. Знакомили со всеми, с кем как-то общались. Так я познакомился с Лифом. Тайский паренек, помогал по хозяйству, заказывал и приносил еду, воду, стирал и делал все, что было необходимо, так сказать личная прислуга. За это мы его кормили и давали сигареты. Когда ребят перевели, он остался со мной, всегда и во всем был мне помощником. Не помню его настоящее имя, кличка — Лип (Губа). Но я называл его Лиф, или просто лифчик, для меня так было почему-то проще. Я шутил над ним, объяснял, что по-русски означает это слово. Он сначала обижался, потом привык. Тайцы — часто, или даже почти всегда, что в тюрьме, что на воле, берут себе иностранные клички.  Лиф сидел, конечно, за наркотики, рассказывал мне, как попал сюда, как его подставил кто-то из родственников. Мать отказалась от него, и он на нее очень злился. В откровениях говорил, когда выйдет, отомстит, убьет ее. Мы с ним часто говорили об этом, и я пытался его успокоить, отговаривал от таких мыслей. Но, что обозленному уроду можно было сказать, что бы он пересмотрел свое решение, и одумался. Тогда оставался ему год, и кто знает, что с ним стало потом, после освобождения. Может быть, выполнил он свои обещания и опять сидит в тюрьме, а может все благополучно закончилось.  Я познакомился еще с несколькими местными тайцами и иностранцами из разных стран востока и африки, так и коротал медленно тянущееся время, в разговорах и общении с ними. Плохо понимая друг друга, из-за языкового барьера, мы все-таки каким-то образом общались, и привыкали друг к другу.

По сути, хоть я и отличался как-то от своих сокамерников и сотюремщиков, в основном внешностью — светлой кожей и светлыми волосами, но все-таки, я был таким же, как и все. Как все зэки.  Зэки – это не просто люди, которые ожидают приговора или окончания срока. Зэки – это своего рода отдельная, своеобразная раса. Определенная народность, племя, со своими уставами, правилами, конституцией, законами. Кажется, что в тюрьме, зэки составляют одну большую серую массу. И, что мы совсем не отличаемся друг от друга. В заключении все обезличены, у всех одинаковая стрижка, одинаковая одежда, та, которая продается в тюремном магазине, и которую выдают на свиданки и на суды. У всех, почти, цепи на ногах. Духовное выражение искажено, измучено ожиданием сроков и их окончанием, грязью и безжалостно палящим солнцем.  Но это, всего лишь, ощущение первого взгляда, всего лишь внешний вид. Когда общаешься с измученным арестантом и узнаёшь хотя бы какими-то отрывками его дотюремную жизнь, его биографию, его судьбу, то понимаешь, как все-таки все мы отличаемся друг от друга.  Я пытался смотреть сквозь видимую пелену, наложенную на заключенного ожиданием срока. И, что бы увидеть его внутренний мир, что бы найти свет его души, надо понять зэка, понять его сущность изнутри. А кто же может понять заключенного кроме такого же, как он сам? Да ни кто. Вольные люди не понимают, или не до конца понимают состояние души заключенного или бывшего в заключении. Вольные люди, не видевшие заборов с колючей проволокой и не глядевшие на ночное небо сквозь решетчатые, под потолком, маленькие окошки, не могут понять измученного пересылками арестанта.  Мне интересно было общаться и слушать разные, совершенно не похожие друг на друга истории жизни арестантов и истории попадания их за решетку. И зэки, когда они видят искренность в заинтересованности собеседника о своей судьбе, относятся к нему с уважением. В общении, я находил себе друзей, и завоевывал их уважение.

Вечером, около четырех часов, начиналось приготовление к подъему на верх, в камеры. Вечерняя помывка — все, что оставалось до конца дня. И опять, тесная камера, пропитанная запахом пота и звоном цепей, который стоит в ушах целый день, целые сутки.  Как же достал этот постоянный звон металла, и днем и ночью, не укрыться от него ни на минуту. Ноги сдавливают замки цепей, уже чувствуешь, как железные кольца прирастают к ладышкам, натирают и впиваются в кожу.  Цепи могли снять только по-прошествии какого-то срока, или по ходатайству адвоката. Но снимают не всем. Заключенным с большим сроком или осужденным к смертной казни, оставляют до конца. До конца жизни.  Мне должны были снять через месяц (обещали, да и ребятам нашим сняли примерно через такой же срок), но сняли только при пересылке в центральный комплекс Клонг Прем, спустя четыре с лишним месяца. Ходатайства ни от адвоката, ни от консула не принимали. Я специально царапал и резал ноги в местах сжатия колец, нарочно не чистил цепи, чтобы вызвать заражение, они ржавели. Так они уже были мне противны. Хотелось снять их любой ценой. Несколько недель я ходил с пораненными, отекшими и разодранными  ногами. Но ничего не помогало, как назло, заражение не шло. Адвокат, при свиданке, все время обещал и подбадривал меня, говорил, что на днях должны рассмотреть заявление и снять. Но время шло, цепи ржавели, ноги уже были натерты и изранены, но никто не приходил ко мне, не вызывал меня, что бы снять их.  Через какое-то время, когда уже надоели все обещания, и надежды покинули, я все-таки начал их чистить. Все равно не снимают, так хоть здоровье свое поберегу, да и приятней ходить с чистыми цепями, а не со ржавыми железками на ногах. За сигареты нанял бедного тайца, он помог мне их очистить. После чистки, они блестели как у кота его достоинства. И каждый день я старался поддерживать этот блеск. Но на ногах остались раны, и много понадобилось времени, что бы они затянулись. Даже по освобождении, уже в Москве, еще несколько месяцев, шрамы от цепей были напоминанием о Бамбате.

Через некоторое время, как нас посадили в тюрьму, поменяли российского консула. Вместо В.В. временно поставили на этот пост бывшего КГБ-эшника – Владимира Пронина. Его направили к нам на помощь. Это был настоящий человек, не боявшийся трудностей в своей работе. Он помогал нам всеми силами и стараниями. Часто нас навещал в тюрьме, всячески подбадривал. Чаще, конечно, навещал наших женщин, ко мне приходил всего пару раз. Общался с нашим адвокатом. Никогда не бросал в трудные для нас минуты. В общем, делал все возможное и невозможное, что бы скорее вытащить нас из тюрьмы. Присутствовал на всех судах. И после нашего освобождения, уже в Москве, мы продолжали с ним встречаться. Позже его назначили консулом в Тайланде на постоянную службу. В.В. убрали оттуда совсем. С огромным уважением я пишу о Пронине, и с огромной благодарностью за его помощь.

В камерах, все одно и то же, изо дня в день, из ночи в ночь. Так как, поначалу меня поселили с Немировым, было как-то веселей, и проще сидеть наверху. Но офицеры сказали, что русских в одной камере держать нельзя, и, что в ближайшее время нас расселят. И здесь дискриминация русского народа. Или боятся за своих тайцев? Так, на третьи сутки меня перевели в другой отряд, и я оказался в камере №9, где и провел все четыре месяца заключения в Бамбате. Через несколько дней, когда мы были внизу на улице и ходили кругами по дэну, к нам привели молодого европейца. Он оказался русским. Это был Рома Коваленко. И он тоже попался за таблетки, бывший бизнес-конкурент из Москвы. Неплохо знал тайский язык, и имел влиятельных местных знакомых, через которых вскоре и вышел на свободу под залог. По слухам, как раз его тайские друзья и подставили нашу группу в аэропорту Бангкока. Убирали конкурентов. Рома провел в Бамбате около двух с небольшим недель. Повезло. В прошлом, бывший наркоман, сидел на героине и лечился в Москве. С его появлением стало как-то веселее, мы с ним быстро подружились, и почти все время проводили вместе. И когда Немиров с Беловым перевелись, мы оставались вдвоем.  Но вскоре и он ушел. И вот, я — единственный белый в дэне, да и практически во всем Бамбате.  По освобождению и возвращению в Москву, я пытался связаться с Ромой, но наткнулся по телефону на его отца, и услышал в трубке протест по нашему общению. «Забудь про Романа, и больше не звони и не ищи его» — это были слова его отца. Больше я ему не звонил. Но спустя некоторое время он сам объявился и предложил встретиться. Но больше я его не видел и не слышал. Так наше общение закончилось.  А здесь, в Бамбате, после его ухода у меня появились новые знакомые, из местных. Я часто общался с филлипинцем, которого арестовали с кокаином. Уже не помню его имени. С корейцем Джоном, арестованным за сумасшедшие таблетки «я-бы». Настоящего его имени тоже не запомнил. Джон — это типа псевдонима. С молодым африканским парнем Френки из южной Африки. Френки, как и большинство негров, был кокаинщиком. В основном, негры в тайских тюрьмах сидят за кокаин, и реже за героин.  Негров в тайских тюрьмах около двадцати-тридцати процентов всех з/к. Достаточно много по отношению к местным.  Позже перевели в наш дэн уже знакомого мне Тигра, китайца из полистейшена, с ним мы тоже подружились, и друг другу помогали в дальнейшем. И после моей пересылки в центральный Клонг Прем, он опять же, попал в мой блок. Совпадение. Из камер полицейского участка в разные сроки мы вместе проходили пересылки, и оказывались в одних и тех же тюрьмах и блоках.

тюрьма в Таиланде

Мой, 4-й дэн Бамбата – около двадцати пяти – тридцати соток асфальтобетонной территории, с маленькими островками зеленой травки по краю высокого из металлической сетки забора с колючей проволокой на верхушке. Две высокие, метров по двадцать в высоту, толстые пальмы как буд-то с бетонными стволами, как столбы, с опахалами зеленых листьев на самом верху, укрывающих своей тенью офицерскую палатку от палящего солнца. В углу дэна живой уголок, за низким отдельным забором с колючкой. Небольшой искусственный, обложенный камнями прудик с декоративными рыбками, и несколькими кустами низких растений. Это был, как бы совсем отдельный островок, отделенный колючкой от обычной лагерной жизни. Даже рыбок отделили от арестантов, чтобы не расслаблялись, и все время чувствовали себя невольниками даже по отношению к маленьким существам. Но я все равно, перелезал через этот заборчик и сидел у пруда. Никто вроде бы не запрещал этого делать, вывесок на заборе типа «не влезай, убьет» не было. В тюрьме я придерживался принципа — что не запрещено, то разрешено. И это было для меня еще одним интересным развлечением. Я любил сидеть здесь, в этом месте, так не похожем на весь Бамбат, думать о чем-то отдаленном от тюрьмы, мечтать или просто смотреть на плавающих рыб. Здесь же я писал свои письма и читал книги, передаваемые мне с воли.  И только стоило отвлечься, оглянуться назад и, видишь все тот же ненавистный, грязный Бамбат. Все те же уродливые желтые и черные лица злобных заключенных. Постоянный звон цепей, кишащих как тараканы зэков снующих взад-вперед.  По центру находился двухэтажный корпус камер. Первый этаж — открытый посередине и с углубленным бетонным полом (он был ниже земли примерно на полметра) с квадратными колоннами служившими опорой для второго этажа. С одной стороны — закрытое помещение офицерской комнаты отдыха. За ней, так называемая фабрика по огранке камней. Напротив комнаты охранки – закрытая за бетонными стенами лестница для подъема на второй этаж. В низу, под вторым этажом камер, происходила основная тусовка зэков. Заключенные занимали места на столах и лавках, служившие для обедов. Рядом со зданием, по длинному краю блока находился санузел. Санузел представлял собой ряд открытых кабинок с низкими стенками между узкими толчками, и мелкими бетонными корытцами с водой и плошками для смыва. Заключенные всегда на глазах у офицеров, даже в туалете, от них не спрятаться. Две закрытые кабины только для офицерского состава. Рядом с толчками корыта для помывки, и бельевой блок.  В другом конце забора стоят два больших, металлических резервуара с условно питьевой водой, которые видимо, не чистились с момента основания тюрьмы. Но иногда приходилось пить и такую воду, жажда сильней предрассудков.  В особо жаркие дни вода в дефиците. Иногда мы заказывали лед из магазина, вместо воды, засыпали им ведро-термос, купленное опять же через тюремный магазин. Лед медленно таял, и тем самым мы получали холодную воду. До конца дня хватало. Магазинный лед продавался в фасованных пакетах мелкими кубиками. А тюремный в больших брикетах, напоминающих своей формой слитки золота. Только размером в несколько раз больше. Формовой тюремный лед был по два-три килограмма в одном брикете. Рабочие привозили его на деревянной повозке. На день едва хватало три куска. Спасаясь от жары и жажды, приходилось колоть куски льда и просто грызть их. А из какой воды замораживали эти брикеты, было уже не важно. Об этом просто и не думали. Этими же кусками обтирались, тем самым охлаждая свое тело на короткий промежуток времени. Перед заходом в камеры обсыпали все тело порошком талька. Тальк холодил тело и не пропускал жар. Было смешно смотреть на негров обсыпанных белым порошком.  Были дни, когда не было ни льда, ни воды, просто не приносили. Отключали и техническую воду на несколько дней, которой мы мылись. И в установленных резервуарах она быстро заканчивалась. И при пятидесятиградусной жаре и палящем солнце, истекающие грязным потом, мы не могли ни помыться, ни хотя бы просто ополоснуться водой. Иногда все же удавалось достать (купить) немного воды, максимум ведро. Одного ведра едва хватало нормально ополоснуться перед подъемом наверх. А было и совсем наоборот – сезон дождей. Воды было столько, что некуда было ступить, чтобы ни попасть ногой в глубокую лужу. Проливные дожди шли больше двух недель, территорию затапливало. Местами были низины, и их сильно заливало, особенно низкий первый этаж. Ходили по пояс в мутной дождевой воде, в которой плавали огромные тараканы и дождевые черви, выбитые дождем из своих укрытий под асфальтом. Спасение было только после четырех часов дня наверху, там хотя бы было немного суше. Немного, потому что дождь все равно попадал в камеры через решетки оконных проемов.  Но наверху была и другая проблема — давила духота. От духоты еле спасали редкие вентиляторы, прикрепленные к потолку, разгоняющие своими лопастями провонявший воздух камер, гнилью больных заключенных. Зэки и здоровые и больные сидели все вместе, в одних камерах. Доходяг гниющих изнутри и снаружи не всегда переправляли в лазареты больничных палат, в тюремный госпиталь. Не было мест, и оставляли бедняг в общих камерах. Ни все ли равно где загибаться и подыхать, в больничке или в камере?

Единственной радостью, и хоть каким-то разнообразием, при постоянно одинаковом провождении времени заключения, были выезды в суд и выходы на свиданку.  По местному радио объявляли имена, приказ собраться у домика охраны. Я ждал объявлений с нетерпением. Вызвали, значит, кто-то пришел, значит свиданка, ура, дождался. С радостью бегу, надеваю выходную форму — плотную голубую рубаху с номером на груди и спине, и какой-то надписью на тайском языке. Жарко, пот течет по телу и пропитывает одежду, но ради выхода из дэна и встречи с родственниками можно потерпеть.  Перед выходом – шмон. Сигареты, спички, зажигалки, записки, все из карманов, ничего брать нельзя, не положено. Позже, я все-таки стал проносить с собой сигареты, зажимал в ладони, офицеры не замечали. Главное выйти из корпуса, а там уже всем пофигу, что у тебя с собой.  Иду по коридору дэнов и спокойно курю. Тайцы завидовали, их шмонали тщательней. Пришли в переговорную комнату — длинный и узкий коридор, отделенный от посетителей толстой решеткой с двумя слоями металлической сетки. По команде, зэки занимают места у решетки, прижавшись вплотную друг к другу плечами. Ждем.  Вдалеке видно, как начинают заходить вольные, пришедшие с улицы люди. Ищешь глазами своих. Люди проходят, смотрят на тебя удивленными глазами. Диковина – европеец, да еще и со светлыми волосами. Заостряют внимание, всматриваются, всем интересно посмотреть на белого заключенного (Чувствуешь себя какой-то обезьянкой в зоопарке). Так и хочется всем им что-нибудь показать, да послать куда подальше. Но за спиной офицеры с палками. Побьют. Вокруг сильный шум, кто-то рядом громко кричит, увидел своего знакомого или родственника, те кричат в ответ.  Где же мои? Кто ко мне пришел? Увидел, вот они идут, ищут меня. Я кричу: «Я здесь, вот я». Встретились, но нормально поговорить невозможно, очень шумно, приходиться кричать, вокруг все орут, ничего не слышно.  Свиданка длиться всего лишь десять минут. Вот, уже время подходит к концу. «Ну, дайте еще немного поговорить!». Еще не все рассказали про детей, про жену, про родных. Как они там, без меня, что делают? Нет, все кончено, свидание окончилось. Офицеры кричат, уводят зэков от решетки. Иногда охрана дает еще немного времени, пока все разойдутся, можно выйти последним, и за это время еще успеть сказать несколько слов.  Ну все, уже все разошлись, надо идти. Говорю молодому офицеру: «Спасибо друг», уже могу сказать по-тайски, он улыбается в ответ. Идем на выход, а точнее на вход. Опять в родной тюремный свод заборов и решеток, в четвертый дэн. Настроение еще хуже, чем было до свиданки, жаль мало времени. На свиданку – с радостью, а обратно возвращаться тяжело. Иду и думаю, скорее бы туда, на волю, на свободу, как хочется увидеть своего ребенка. Скорей бы, скорей. Другая развлекаловка – поездка в суд. Про эту поездку мы узнаем заранее. О ней говорят вечером, перед заходом в камеры. Утром готовимся, собираемся, получаем форму. После получения формы вызывают по радио, собирают всех уезжающих в суд. Зэки строятся, надевают форму и снимают тапки. Обшмонали перед выходом. Ну да как же без этого, уже привычное дело. Строем повели на общие сборы. Сборы всегда проходили в больничном дэне (корпус тюремного бамбатского госпиталя).  Пришли в госпиталь, посадили жопой на горячий асфальт, стоять нельзя, только сидеть. Уже с самого утра палящее солнце и асфальт нагрелся как сковорода. Раскаленный асфальт жжет ступни. Хорошо, если удастся встать где-нибудь в тени высокой пальмы.  Ждем, пока соберутся остальные, из других корпусов. Тайцы все сидят на карачках, на согнутых ногах. Когда так долго сидишь, ноги затекают и болят, потом невозможно их разогнуть. Но тайцы, привыкшие к таким позам. Ожидание длилось всегда долго, около часа, а то и больше. На ногах в полный рост, стоять не разрешалось. Только сидеть. Я, назло офицерам, в качестве протеста, и что бы ни сливаться с местными (хотя меня и так сложно было спутать с ними, уж слишком я отличался от желтых и негров), вставал на ноги. И стоял, пока не получал от офицера дубинкой в живот. Через какое-то время офицер отходит в другой конец, я опять встаю.  Проходит час или больше. Наконец-то, все в сборе. Построились по одному. Офицеры произносят вступительную речь, дают напутствие перед дорогой. Каждый раз рассказывают лекцию о поведении этапируемых, рассказывают как себя вести при переходах и в автозаке, и чего нельзя  делать. А нельзя ничего, только по команде идти, по команде сидеть, по команде стоять.  Опять шмон (ну конечно, опять, это обязательная процедура, в несколько этапов, перед каждыми воротами и сборами). Все из карманов (если они у кого-то есть, ведь зэковская форма пустая, без карманов, да и зачем они нужны, все равно ничего брать с собой нельзя, но тайцы иногда пришивали какие-то лоскуты и делали себе карманы), все в общую кучу, и с концами. Сигареты нельзя, еще и палкой в живот за них можно получить, если найдут. Еду брать нельзя, там будут кормить, существуют специальные пайки для тех, кто едет в суд, так сказать спецпаек. И не важно, сможешь ли ты это есть. Захочешь есть – съешь.  Руки подняли, все прощупали, трусы оттянули, заглянули. Ничего подозрительного нет? Проходи, следующий. Прямо как в песне: «ищут карты и ножи в каждом закуточке, а в трусах — там что-то есть. Но этож не заточка…». Позже я научился проносить с собой сигареты. Привязывал к руке на предплечье тонкой веревкой или резинкой. Сверху рубаха с рукавами, под рукавом сигаретной пачки не видно. Когда поднимаешь руки, прощупывают только торс, руки не осматривают. Идешь к воронку довольный, с ехидной улыбкой на лице – «наебал придурков».  По коридору из автоматчиков проходишь к воронку, запихиваешься в тесный автобус. Он уже полный, битком набит зэками. Собрали и из других тюрем народ. Из Бамбата, как из самого отстойного места, самой жуткой тюрьмы комплекса, всегда забирали в последний момент. Поближе к окну уже не пробраться. Чувствуешь себя как селедка в бочке, стоишь всю дорогу облитый потом. А со всех сторон давят зэки, наваливаются на тебя при каждом торможении или разгоне автозака. Хорошо хоть падать не придется при резких поворотах. Некуда. Заключенные впритык. Через час наконец-то доехали, стараешься пробраться на выход, быстрее проталкиваешься к двери. Скорее выбраться из этого тесного автозака. Заходишь в камеры суда, здесь можно покурить. Если не удалось пронести сигареты с собой, можно у кого-нибудь стрельнуть, или купить у офицеров. 

тюрьма в Таиланде

Офицеры в суде снисходительно относятся к заключенным. Даже предлагают холодной воды или банку колы из автомата, естественно за деньги. Деньги есть? Нет. А пить так хочется. Берешь взаймы. Вот родственники подошли (их тоже предупреждают о предстоящем суде, через адвоката), деньги можно передать через офицеров. Наконец-то можно выпить, утолить жажду.  Камеры суда расположены так, что одна сторона через две решетки с проходом выходит на улицу. Здесь собираются толпы родственников и зевак проходящих мимо. Через решетки, прислушиваясь к собеседникам и выкрикивая слова в ответ можно пообщаться. Из-за постоянно орущих вокруг зэков и широкого прохода между решетками плохая слышимость, но все же можно было что-то различить из сказанного.  Рядом с камерами, установлены микрофоны, для переговоров заключенных и посетителей. Но они почему-то не работали. Приходилось орать через решетки.  Офицеры в камерах суда все время одни и те же, поэтому легко с ними договариваться и на будущее. Через несколько судов, многие офицеры уже знали меня по имени. Запомнили. Да и как же можно не запомнить белого иностранца, если кругом только черные и желтые. Уже давали мне воду в долг, пока родственники не приходили и не передавали деньги. Как приятно выпить холодной, ледяной воды, утолить так мучающую тебя жажду, после душного вагона автобуса. Пьешь взахлеб, до дна, за несколько секунд выпиваешь все и… наслаждение. Вот теперь еще покурить, и, можно под праведный суд…  Судебные комнаты охлаждаются кондиционерами, заходишь, садишься на лавку и наслаждаешься маленькими радостями арестантской жизни.  Часто получалось так, что и супругу приводили в тоже время. Удавались моменты, когда можно было с ней поговорить, или увидеть хоть издалека. Бывало, что не разрешали сидеть на лавках вместе, рассаживали по разные стороны комнат или через проходы. Чаще суды проходили совместно, одна группировка — одно дело на всех.  Дело одно на всех – а срок каждому свой. Один на всех не считается, не делится. Наоборот, чем больше народу состоит в преступной группировке, тем больший срок светит каждому ее члену.

Как-то на суде я встретил двух белых заключенных, европейцев. Стою в тесном холе камер, всюду снуют взад и вперед желтые и негры, и вдруг заметил двух иностранцев.  Один из них подошел ко мне, спросил на английском: «Ты откуда?». «Из России» — гордо ответил я. «И я из России» — уже по-нашему, по-русски сказал иностранец. Это был Антон Лавриненко, русский зэк по кличке Лаврик, близкий соратник известного в определенных кругах русского авторитета Олега Стяжкова (кличка — Киса). Олег был тем другим европейцем в камерах суда. Лаврик повел меня знакомиться с ним.  Киса, в свою очередь являлся лидером преступной группировки подчиненной известному преуспевающему коммерсанту, алюминиевому королю, Анатолию Быкову (он же, не менее известен, как криминальный авторитет «Толя Бык»). В то время он тоже сидел, но в российских лагерях. Тогда Олег рассказывал про своего друга Быкова, и других известных личностях, таких как, господин Вилор Струганов, также известный как Паша Цветомузыка, и прочих (я и раньше слышал о них где-то в прессе или в новостях по телевизору).  Киса был бригадиром красноярской группировки, которую в прессе так и называли – «Банда Стяжкова». По данным СМИ его банда состояла из числа более 20 человек, занималась грабежами, вымогательством и заказными убийствами. Олег и Антон бежали из России после очередного преступления. Успели недолго погулять по свободным улицам Бангкока. Олег, за время проведенное на улицах даже женился на местной красавице-тайке, и вскоре у них родилась дочь. В 2001 году их арестовали.  Три года Киса и Лаврик просидели в тюрьмах Клонг Према, в ожидании экстрадиции в Россию. Весной 2004 года были экстрадированы в Красноярск, где и получили свои очередные срока в красноярских лагерях.  Тогда, при нашей встрече в камерах бангкокского суда, Олег рассказывал мне, что они ни в чем не виноваты, и, что их просто подставили. Но кто же из зэков виноват, да еще и признает свою вину? И расскажет о своих «подвигах»? Да никто. В тюрьме виноватых нет. Девяносто пять процентов зэков сидят без вины. Случайно… Да не верю я в эти сказки. Бред какой-то. Как говорил Глеб Жеглов: «наказания без вины не бывает». Так и я всем говорил, что я ни в чем не виноват. Но кто же мне поверил? Мы пообщались некоторое время с Олегом и Антоном, пока меня не увезли обратно в тюрьму. Еще несколько раз мы встречались все в тех же камерах суда. По рассказам Стяжкова, тюрьма для него – это норма жизни. Дед сидел, отец сидел, теперь и он, на второй или третий срок. Красноярские лагеря, как дом родной…

Позже, уже в Москве случайно увидел вырезку из российской газеты, по делу Стяжкова и Лавриненко:  По данным следствия, Олег Стяжков в конце 90-х годов организовал преступную группировку, в которую входило около двух десятков человек. Участники банды Кисы, ранее судимого за грабеж, занимались налетами и вымогательствами. Иногда совершали и более тяжкие преступления — убийства по найму (нашим доблестным правоохранительным органам, все же не удалось этого доказать, так что обвинения газетчиков считаются беспочвенны). В начале 2000 года, когда местная милиция вышла на след бандитов, Киса и Лаврик бежали в Тайланд. Четвертого ноября того же года они были арестованы в аэропорту Ю-Тапао, расположенном недалеко от курорта Паттайя. Вопрос об их экстрадиции решился только через три года. (Достаточно долго тайские власти рассматривали это дело. Дело в том, что между Россией и Тайландом нет соглашения о правовой помощи, предусматривающей выдачу преступников). В суде, который рассматривал дело красноярских бандитов, выяснилось, что их въездные документы в Тайланд были оформлены с нарушениями. И на этом основании Кису и Лаврика этапировали в Красноярск весной 2004 года. 16 августа 2004 года красноярский краевой суд начал рассмотрение их дела по существу. И хотя следствие подозревало их в серии покушений на убийство, разбоев и грабежей, в окончательной редакции обвинения осталось только два эпизода. Согласно главному из них, в 1999 году в Красноярске Киса и Лаврик совершили покушение на «авторитетного» предпринимателя Виктора Поддубного. В автомобиль Mercedes, на котором он ехал, они бросили взрывное устройство, после чего открыли стрельбу из пистолетов. Бизнесмен получил многочисленные ранения, но выжил. Кроме того, в 2000 году идущие по следам Кисы и Лаврика милиционеры нашли в их красноярской квартире целый арсенал: 8 автоматов, 4 пистолета-пулемета, 37 взрывных устройств, гранатомет, карабин, более 13 тысяч патронов различного калибра и даже маузер времен октябрьской революции. Обвинение потребовало приговорить Олега Стяжкова к 16, а Антона Лавриненко к 17 годам заключения. Защита заявила, что прокуратура завысила срок наказания. По ее мнению, участие подсудимых в покушении так и не было доказано, а осудить их можно только за хранение оружия, но срок по этой статье они уже отбыли под стражей в Паттайе и Красноярске. Так Стяжков и Лавриненко признали свою вину только за хранение оружия. Последнее заседание суда закончилось довольно быстро: судья в полной тишине лишь сухо зачитал приговор, по которому Олега Стяжкова осудили на 13, а Антона Лавриненко на 16 лет лишения свободы в колонии строгого режима. 

Очередное заседание «моего» суда прошло, увиделся с женой, с родственниками. И опять нас грузят в воронок, пора «домой», в родной Бамбат. Единственное, что плохо после путешествия по городу под конвоем – домой приезжаем поздно, уже шесть, или седьмой час вечера, и в свой блок я не попадаю.  После четырех, когда все разбрелись по камерам, привезенных зэков оставляют ночевать в здании первого корпуса, еще в более тесных, пересыльных камерах.  Есть в них и постояльцы, но большая часть из других дэнов. Камеру набивают потными, проведшими целый день в судах и переездах зэками, до отказу. Заходишь, размещаешься на полах, где придется, где увидишь хоть какой-нибудь, маленький кусочек свободного пространства. Здесь, в пересыльных камерах нет стационарных мест даже у постояльцев. Все на голых полах, нет ни матрасов, ни одеял, на которые можно лечь. «Желтые» разглядывают тебя с головы до ног, пристают со своими дурацкими вопросами: «Откуда, почему, сколько наркотиков?» и так далее. Стандартные вопросы в пересылке, и при встрече нового человека.  Бывало, попадал в пересыльные камеры со своими знакомыми корешами, с зэками из нашего дэна. Так случалось редко, но когда попадаешь в пересылку с кем-то своим, как-то проще, да и веселее.  Один раз попадал с Ромкой Коваленко, другой — с пареньком из Южной Кореи, со временем забылось его имя. Сидел тоже за наркотики, его взяли на улицах с таблетками Я-Бы. Засадили на несколько лет. Третий — с моим корешом филлипинцем из нашего блока. С ним мы тоже часто общались.  Судов, за четыре месяца проведенных в Бамбате было много, возили раз в две-три недели, и чаще попадал в пересылку один. Войдя в дверь камеры, увидел кусок свободного пола у стены, проталкиваясь и переступая через расположившихся на полах тайцев, занял место. Уставший и измученный от переездов в душном воронке, за день изголодавшийся думаешь лишь о том, чтобы поскорее заснуть, и по подъему в пять утра отправиться в свой блок. Свернул свою голубую рубаху, засунул под голову, закрыл глаза.  Пытаешься не обращать внимания ни на кого. Заснуть, как назло не удается, вокруг орут, звенят цепями. У тайцев звонкий голос, и они очень громко разговаривают всегда, особенно в тюрьме пытаясь друг друга перекричать.  Скорее бы утро, вернуться в свой дэн, хоть как-то отдохнуть от этих обезьян. Там уже все ко мне привыкли, не достают, как вновь увидевшие. Да и я к ним уже привык. Родные лица.

тюрьма в Таиланде

В моем блоке, меня называли «фаранг», в переводе с тайского – это означает «иностранец», а точнее — иностранец европейского типа. Но чаще, просто по имени: Евгений. Некоторые путали и звали – Ивгений. А может просто не выговаривали. У тайцев, да и вообще у азиатов, язык не так подвешен как у нас, и русские буквы они просто не могут выговорить, особенно смягчающие и шипящие. Так я учил Лифа русским словам и русскому «мату». Когда он пытался выговаривать слова, получалось довольно коряво и смешно. Все свободное время, а его было предостаточно,  я читал, сидя у пруда с маленькими рыбками, и писал письма жене и родным. Отвлекался от тюремной жизни как мог, не оглядываясь назад, на бесконечно снующих уродов. Русские книги мне передавали с воли. Между бесполезным шатанием по блоку в поисках приключений и чтением книг, я писал письма. Писал каждый день, описывая все новые происшествия в блоке. Конечно, мало, что происходило нового, чаще все одно и то же, изо дня в день. Старался описывать только хорошие моменты, но, все же забываясь, писал обо всем, поэтому не все письма отправлял по адресам. 

Тайцы – сами по себе добрые и послушные, но очень злопамятные. Неоднократно случались спорные моменты между представителями этого народа, дрались, ругались, стучали друг на друга. А как же в тюрьме без этого?  Однажды подрались два тайца, что-то не поделили между собой. Естественно охрана об этом узнала и последовало наказание, без разбора вины (и за решеткой действует все та же презумпция вины, наказание без разбора, разбираться не будем, просто накажем обоих). Посадили этих бедолаг на коленки, друг напротив друга, на расстоянии вытянутой руки. Приказали бить друг друга по морде, не вставая с места и не поднимаясь. А вокруг все смотрят и подначивают их, делают ставки на сигареты, кричат, веселятся. Офицеры, довольные своей изобретательностью наблюдают за происходящим. Так они бились несколько минут. Потом, офицеры их разняли. Надоело смотреть, да и рожи уже все разбиты в кровь.  Другой случай: заключенных наказали тем, что, поставили драчунов возле ствола «бетонной» пальмы, приказали со всей силой отрабатывать удары по стволу. На протяжении часа зэки ходили вокруг пальмы и били ее голыми руками и ногами, пока полностью не разодрали руки в кровь. Наказание не страшное, но поучительное для других.  Другой раз, просто сажали зэков в одиночку на трое суток. Одиночка (одиночная камера, мера взыскания, применяемая к осужденным за нарушение установленного порядка в месте отбывания лишения свободы) — заслуживает отдельного описания.  Маленькая клетка – в длину метра полтора, полметра в ширину и чуть более полутора метра в высоту. Толстые металлические стены, на двери небольшое окошко с решеткой. Через это окно воздух практически не поступает внутрь. Вместо параши, обычное ведро. Хоть солнце и не попадало в камеру, и лучи не накаляли воздух, но все же жара в клетке была такая, что тяжело было дышать, и силы терялись просто от одного вздоха. Нормальному, взрослому человеку, и не поместиться здесь, ни лечь, ни встать в полный рост. Остается только сидеть скрючась, на коленках, или задницей на голом, каменном полу, раскаленном от жаркого воздуха, среди ползающих тараканов и ящериц, в полной темноте.  Говорят: «жар костей не ломит». Наверное, и так. Но сидя на горячем бетоне в пятидесяти градусной жаре кости как буд-то раскаляются, и жгут изнутри.  Работающие зэки, три раза в сутки, приносили бедняге в одиночку баланду. Мы совали через решетку сигареты, утром и вечером, перед выходом и входом в камеры. Днем, вход на второй этаж в помещение камер закрывали на замок, подниматься не разрешали. Только ключник мог зайти с разрешения офицеров, чтобы покормить зэка в одиночке.

Как водится, во всех тюрьмах без исключения, есть свои суки, крысы и стукачи. И Тайланд не остался без них. Стучали на всех, докладывали офицерам все, что происходит в блоке и в камерах.  В каждой камере, у охраны был свой докладчик — «стукачек». Утром офицерам сообщались все происшествия, которые происходили в камерах.  Рассказывалось обо всем, что делают зэки, о всей запрещенке. Офицеры устраивали шмон, и все запрещенные вещи, если находили, тут же отбирали, виновных наказывали.  Так несколько раз я застал, как шмонали в камерах.  Уже три часа после того, как закрыли замки. Только пытаешься уснуть, слышался шум в коридорах, топот офицеров. Несколько человек охраны с дубинками на поясе, шли целенаправленно в какую-нибудь камеру, открывали замки, зэков поднимали с мест, и выгоняли в коридор. Шмон продолжался около полутора часов. Офицеры в белых перчатках (то ли боялись замарать руки старыми и грязными вещами зэков, то ли просто по полной форме) переворачивали все матрасы, прощупывали каждый шов на оставленных вещах, и на заключенных при выходе из камеры. Не всегда находили то, что искали: мобильные телефоны, наркотики, деньги и прочая запрещенка. Так и уходили ни с чем, только с разочарованным и злым выражением лица.  Обыск мог быть и через день, и каждый день. Часто зэки уже знали, что сегодня или завтра будет шмон, и выносили запрещенку на улицу, и прятали там. На улице у нас были шкафчики, которые предназначались для банных принадлежностей: мыло, шампуни, бритвы, полотенца, что бы ни таскали с собой в камеры. Шкафы продавались и покупались, за сигареты или перевод денег на счет. Днем и в шкафах производили шмон, но в блоке много тайных мест, о которых офицеры даже и не догадывались, туда все и прятали.  «Свои люди» были и на стороне офицеров, которые заранее предупреждали зэков о подобных предстоящих действиях охраны. Коррупция развита не только на воле, но и в тюрьмах. Офицеры же и передавали деньги заключенным от вольных посетителей, и наркотики, и телефоны. За это получали неплохое вознаграждение. Круговорот запрещенки в тюрьмах. Не помню, чтобы кто-то на этом попался, все связано, и поделено. И я получал передачи через офицеров за определенную плату, но не запрещенные. Старался соблюдать местные законы. Тюремные крысы, крысятники, воровали вещи, сигареты и прочее барахло. Воровали у своих, у таких же как они, как все зэки.  И меня не прошли стороной. В камерах, когда мне удавалось заснуть крали сигареты. На улице, таскали мыло. Сперли мои старые обрезанные джинсы. Однажды стащили полотенце из бельевой зоны. То самое, с которым я поступил в тюрьму. То самое, оставшееся единственной не испорченной вещью, которое было мне напоминанием о вольной жизни. Кажется мелочь, но эта мелочь – все, что оставалось у меня из дома. Я просил Лифа найти его, но не вышло, как в воду кануло. Вещи для зэка всегда в цене, и не важно, личные или чужие. Будь то бритва или какая-то одежда. Даже если она не нужна, даже если на улице жара за пятьдесят, и понимаешь, что ее все равно не будешь никогда надевать, если это теплая вещь. Если вещь подлежит носке или другому использованию, ее можно продать, обменять, на сигареты, на кусок хлеба или воду. Даже, маленькие кусачки для стрижки ногтей, сдавались в аренду, в обмен на сигареты. Приходилось брать. 

На третьем месяце заключения, начались проливные тропические дожди. Сезон дождей. Наш блок частично затопило водой, приходилось ходить по колено или по пояс в дождевой, грязной воде кишащей тараканами и дождевыми червями, выбитыми из своих нор и щелей. В камерах, через решетчатые окна сильно задувало ветром. Днем жара, а ночью ливень и сильный ветер. Многие заключенные, простужаясь, и заражая друг друга стали болеть. Вирус распространялся по блокам.  Нас каждый день, толпами, водили в тюремный госпиталь. Как хорошо было бы полежать в больничке, хотя бы пару дней. Да пролечиться, как следует. В госпитале широкие кровати с мягкими матрасами и подушками, и на первый взгляд, с чистыми белыми простынями и покрывалами. Даже установлены кондиционеры в некоторых комнатах. Красота, так и хочется посильнее заболеть, и подольше поваляться здесь. Больничные палаты напоминали уютные чистые комнаты с расставленными на подоконниках цветами, как на воле. Единственное, что портило впечатление – это решетки на окнах.  Но все места забиты доходягами с различными заболеваниями, и наркоманами с обостренной формой. Для нас, обычных зэков, из лекарств, на все случаи жизни, любимые тайцами таблетки «от всех болезней» — таблетки парацетамола. Пару таблеток в день, да градусник под язык – и все лечение, не требующее госпитализации. «На тебе таблетку, и вали в свой блок, здесь и без тебя есть кого полечить».  Вновь поступивших наркоманов располагали в госпитальных палатах, и приковывали к койке наручниками и цепями. Кололи какие-то успокаивающие уколы. Таким образом, выводили их из состояния ломки. Не всем заключенным удавалось проходить эти лечения, и зэки просто подыхали в страшных муках, как собаки, на больничных простынях. Одного умершего наркомана на больничной койке сразу сменял другой. Койки просто так не простаивали, всегда было кого к ним приковать.

тюрьма в Таиланде За зданием огранной фабрики нашего дэна был небольшой клочок земли, выделенный под тренажерный зал. Из тренажеров-то и была только одна штанга, с вылитыми блинами из железобетона, и две бетонные гантели. Да всего одна лавка. Охотников проводить время в силовой нагрузке было всегда предостаточно, поэтому приходилось долго ждать своей очереди. Это было еще одно интересное занятие времяпрепровождения. Свои сроки заключенные коротали как могли. Но вскоре, офицеры и это занятие запретили, убрали штангу в сарай и закрыли на замок.  Опять делать нечего, остается только шататься по блоку, и курить. Курить и ждать, считать оставшиеся дни заключения.  Да, их можно считать, если известно, сколько тебе осталось. Но в моем случае приходится считать не оставшиеся дни до выхода на свободу, а хотя бы до следующего заседания суда, где можно будет, хоть на несколько секунд, увидеть родных, и «прогуляться глазами» по городу, через решетки окон автозака.  Опасно не само заключение, когда хотя бы понятен срок, и ты знаешь, когда он закончится. А опасно само непонимание. Ожидание оглашения приговора. Как говориться: «не так страшна смерть, как ее ожидание». И действительно так и есть. За время, проведенное в ожидании приговора, можно сойти с ума. В такие моменты лучше вообще не думать о будущем. Намного легче становится, когда оглашают приговор, и ты понимаешь, что за ним стоит. И успокаиваешься, и появляется точка обратного отсчета. Ставишь крестики на календаре, и продолжаешь зазря прожигать жизнь. Ждешь окончания срока. Как говорится: «а все же срок, какой ни есть, когда-нибудь кончается».

Королевство Тайланд – одна из тех стран, где не существует «презумпции невиновности», а наоборот существует «презумпция вины». Т.е. сторона обвинения предоставляет субъективные данные по делу арестанта, а арестант же сам должен доказать свою невиновность, если сможет. Например, в России и странах Европы сторона обвинения, наоборот,  должна представить обоснованное доказательство вины, что бы осудить обвиняемого.

В развитых странах «презумпция невиновности» – есть один из основополагающих принципов уголовного судопроизводства. Бремя доказательства лежит на стороне обвинения. Это означает, что обвиняемый не должен доказывать свою невиновность, а, напротив, обвинение должно предоставить веские и юридически безупречные доказательства вины подсудимого. При этом любое обоснованное сомнение в доказательствах трактуется в пользу обвиняемого.  Презумпция невиновности призвана защищать людей от государства. Таким образом государство не может быть оправдано на основании этого принципа и свою невиновность перед гражданами оно обязано доказать. Обвиняемый считается невиновным, пока его вина не будет доказана в установленном законом порядке.

А «у нас» все, ни как у нормальных людей. Закон защищает не людей от государства, а государство от людей. Сидишь не в предварительном следственном изоляторе, а в основной тюрьме, с наркоманами и убийцами (хотя, какая разница?). Ходишь в железных кандалах, и сам пытаешься выкрутиться и доказать, что ты не виноват. «Ну, поверьте же мне, ведь я ни в чем не виноват». Пытаешься оправдаться перед коррумпированными тайскими властями. А сможешь ли? Тебе говорят: «Ты виноват», и хочешь соглашайся, а не хочешь – докажи свою правоту.

Королевство Тайланд до 1939 года называлось «Сиам». Таиланд – является единственной страной Юго-Восточной Азии, сохранившей полную независимость, в то время как все соседние страны были колониями Франции или Великобритании. «Тайланд» (Thailand) – англизированный вариант названия страны, введенный в обиход в 30-х годах, означает «страна тайцев», тайский вариант звучит как «Мыанг Тхай» или «Пратхет Тхай». Слово «тхай» — означает «свобода». И название вполне себя оправдывает (да уж, оправдывает – не то слово, особенно если смотреть на эту удивительную свободную страну из-за решеток местных камер). «Свободная» страна — полна самых разнообразных контрастов. Одно из любимых изречений королевства – «Удивительный Тайланд» (Amazing Thailand). И, эта страна действительно, удивляет всякого приезжего сюда иностранца своей красотой и гостеприимством. (А так же гостеприимством местных тюрем). Соблазн купить или попробовать здесь наркотики, или вывезти контрабандой драгоценные камни, велик. Так же велик и шанс попасть за решетку.

Для тайцев самым священным и дорогим является королевская семья. Особенно сам король. Для своих граждан он является полубожественной персоной.  Тайская королевская семья занимает особенное место в сердцах всех представителей тайского народа, без исключения. Все тайцы любят и боготворят своего короля. От крестьянина, работающего на рисовом поле, до супер-успешного бизнесмена сидящего в современном офисе. От бедного арестанта, который на воле был наемником для производства наркотиков и сбора опия (за 10 бат в месяц), до командора блока или начальника тюрьмы. И это, как утверждают тайцы, не культ, а искренние любовь и уважение к королевской семье, особенно к королю — Пхумипону Адульядету (Рама IX), который посвящает всю свою жизнь заботам о своих подданных. Богач ты или ЗК, в любом случае король одинаково заботится о тебе, вне зависимости от состояния и твоего месторасположения.  Тайланд является монархической страной, но, по политическим признакам, король утратил свою абсолютную власть. Хотя всё ещё остается защитником буддизма, символом единства и Верховным Главнокомандующим, и пользуется полным уважением нации. Такое положение короля иногда используют во время политических кризисов. Заключенные, не довольные своими сроками и приговорами, пишут прошения королю о помиловании или о сокращении срока. И часто, король милует, и удовлетворяет просьбы своего «любимого» народа.  Но фактически, страной руководит не король, а Парламент. Во главе руководства страной стоит премьер-министр. Во время моего срока, в 2002 году, премьер-министром был Таксин Чиннават. Чиннават — бывший полицейский, дослужился до подполковника и подал в отставку, после чего занялся бизнесом, и стал монополистом мобильной связи Тайланда. А также создал собственную компанию «Чиннават компьютер энд коммьюникейшн групп», которая занималась продажей программного обеспечения. В середине 90-х годов Чиннават вошел в список журнала Forbes под номером 18 среди богатейших людей планеты. Позже тайский олигарх занялся политикой, и стал премьер-министром страны. О нем говорили, что «он управлял страной как своей собственной компанией». Не всем это нравилось, и поговаривали, что Чиннават разрушил страну. Сторона оппозиции организовала путч, и в 2006 году Таксин Чиннават был свергнут. В результате чего было сформировано временное правительство. Новая власть говорила следующее: «Правительство должно исправить ошибки, допущенные смещённым премьер-министром Таксином Чиннаватом, который не заботился о реальном развитии экономики и межнациональных отношениях». А также, что: «Прежнее правительство жестоко подавляло выступления мусульман в южных провинциях страны, что привело к эскалации насилия».  Правление Чиннавата привело к расколу между тайцами мусульманами и тайцами буддистами. В большинстве тайцы принимают религию буддизма, около 95%, и 4-5% населения Тайланда принимает ислам. И конечно, буддизм, во главе с правительством в лице премьер-министра, так как он был «искренне верующим человеком» и ярым поклонником своей веры, всячески подавлял верующих мусульман. Во время протестов оппозиции, король Адульядет, как истинный монарх любящий своих подданных, объявил о своей поддержке военного генерала оппозиции возглавившего путч, для свержения власти премьер-министра, и поддержал временное правительство. А также, под влиянием оппозиции, объявил о введении временной конституции в стране вместо основного закона.

тюрьма в Таиланде

Королевская семья достаточно интересна в своей истории. Правящая королевская династия Чакри, глубоко почитаемая народом Тайланда, восходит с 1782 года. Основателем династии является Великий Буддха Йодфа Чулалок (Рама I), он же и стал королем государства. Рама I провозгласил себя королем в храме Ват Пхо 6 апреля 1782 года и управлял страной в течение 28 лет. В ходе своего правления он настолько усилил королевство, что тайцы даже перестали опасаться вторжений в страну врагов. Рама I был известен как талантливый государственный деятель, законодатель, поэт и буддист. Поэтому период его правления называют возрождением государства и тайской культуры. Он провозгласил столицей Тайланда Бангкок, который впоследствии стал широко известен под именем «Город Ангелов». Со времен основания династии Чакри новые правители сменяли друг друга на троне естественным (т.е. наследным) и неестественным (т.е. завоеванием и свержением) путями. Хотя, и этот путь можно назвать вполне естественным и закономерным. Сильный пожирает слабого. Закон жизни, ничего не поделаешь. Современная королевская семья имеет четверых детей: принцесса Убол Ратана, принц Маха Ватчиралонгкорн, принцесса Маха Чакри Сириндхорн, и принцесса Чулабхорн Валайлак (самая младшая королевская дочь), и несколько внуков. Успешная, и всеми любимая семья. Но любимая «частично». И, как говориться, в семье не без уродов, и это действительно так. Тайский народ очень боится, что король рано или поздно умрет, и к власти придет его сын, принц Маха. Наследный принц, выполняющий целый комплекс церемониальных обязанностей королевства, является действующим офицером службы военно-воздушных сил Тайланда. Имеет несколько военных званий: генерал, адмирал и главный маршал авиации. Командовал личной гвардией короля, и имеет почитаемую и великую награду кавалера ордена королевского дома Чакри. Сейчас уже женат в третий раз, и имеет семеро детей от разных браков. По сути, на виду, очень популярная и положительная фигура в жизни королевства. Но не тут-то было. По слухам, которые распространяют сами жители королевства, принц, непутевый сын, и не достойный своего отца.  Принц Маха является владельцем наркобизнеса в Тайланде. Один из крупнейших, преуспевающих нарко-баронов, и просто бандит. Парадокс, тайское правительство во главе с премьер-министром борется с наркотиками, а сын монарха контролирует этот наркобизнес. По сути, при власти Чиннавата, это была борьба премьер-министра, который активно выступал против наркотиков, и местных наркодилеров во главе с принцем. Но, при этом, Чиннават сам являлся крупным коррупционером.  Тайцы боятся за будущее своего государства, и боятся, что принц придет к власти и будет управлять страной. Но все же теплятся надеждой, что к власти может прийти и младшая дочь короля — принцесса Чулабхорн, которая с самых малых лет сопровождала своего отца во всех его поездках по стране, и принимала участие во всех королевских мероприятиях. Тайский народ любит ее не меньше, чем самого короля.  Но, опять же по слухам, не берусь сказать наверняка, король тоже не без греха. Он пришел к власти после внезапной кончины своего старшего брата короля Рамы VIII. Тайцы в тюрьме говорили, что король Пхумипон отравил его, чтобы завладеть престолом. Это было в 1946 году.  Такая же версия восхождения его на престол была и официальная. И ходили слухи о борьбе братьев за трон. Говорили, что бывший правитель Анада Махидол погиб в своем же дворце при загадочных обстоятельствах. Но Пхумипон для пресечения этих слухов дал клятву, что никогда не взойдёт на трон в королевском дворце в Бангкоке. И обещал никогда не покидать пределы страны. (говорят, что по настоящий момент обе его клятвы остаются нерушимыми).  В свою очередь, умерший от руки Великого Пхумипона король Рама VIII Анада Махидол устроил революцию в стране в 1932 году. В результате чего сверг с престола своего родного дядю Раму VII, короля Прачадипока, и поменял порядки в стране. И королю Прачадипоку, последнему абсолютному монарху, в 1934 все-таки пришлось передать право на трон своему племяннику, и закончить свою жизнь в изгнании. Имя нынешнего «Великого» короля (Пхумипон Адульядет) — означает «сила страны, несравненная мощь». И не смотря на все толки вокруг его персоны и не праведного завладевания троном, народ его боготворит. В своем правлении он много сделал для страны, использовал часть своего большого богатства с целью финансирования более чем 3000 проектов развития, особенно в сельских районах. Титул «Великий» ему был присвоен его народом. Но это все – история, канувшая в Лету.

Письма, приходившие мне с воли и из женского блока, помогали забываться на какое-то время.  Я всегда, каждый день, с нетерпением ждал новых вестей, хоть маленького клочка написанного супругой или родными из Москвы.  Всякий раз, когда приносили письма, я подходил к офицерскому домику, и спрашивал: «есть ли что-нибудь для меня?», и с разочарованием уходил, опять, в тесные «просторы» блока. Письма редко приходили, а если и приходили, то с опозданием в три-четыре недели, долго держали на проверках. Но каким счастьем для меня был ответ офицера: «есть письмо». Я, скорее брал его, это, уже потрепанное многочисленными проверками письмо в разодранном конверте, и шел в свой «живой уголок», садился на борт прудика, и читал, взахлеб, перечитывая каждую строчку по несколько раз снова и снова, продлевая удовольствие. После прочтения аккуратно складывая его в конверт, смотрю на плавающих рыбок, а перед глазами мелькает, как в тумане — родной дом, супруга, ребенок. По щекам непроизвольно, скатываются слезы. И так сильно мучает тоска по дому. И думаю, что лучше бы и не получал вовсе этого письма. Так хочется домой. Пусть даже в холодную московскую зиму. Пройтись бы сейчас, по хрупкому, белому снегу, пробежаться босиком. Подышать вольной прохладой русской зимы. Когда же? Скоро ли я буду там, дома?

Пролетел наш самолет, прямо над моим блоком. Аэрофлотовские Ил-86 часто летали в одно и то же время, примерно в двенадцать часов дня, из аэропорта Дон Мыанг располагавшемся недалеко от тюрьмы. Это были прямые рейсы в Москву. И мы когда-то летали этими рейсами. И даже не подозревали, что внизу, под крыльями самолета располагался тюремный лагерь Клонг Прем.  Наши самолеты были легко узнаваемы по характерному звуку, он сильно отличался от планеров других авиалиний. И этот родной рев турбин, нельзя было перепутать ни с каким другим. И я часто провожал их взглядом. Самолеты, еще не успевшие набрать высоту, пролетали так низко надо мной, что было видно, как на хвосте огромного лайнера красовался российский флаг.  Тайцы видели, как я смотрю на улетающий вдаль самолет грустными глазами, наполняющимися слезами,  и, подходили ко мне, и с сочувствием говорили: «Не расстраивайся Евгений, твой будет следующий». Так и мы с Беловым и Немировым, еще до их пересылки, когда они находились в Бамбате, шутили: «Опять без нас улетел, ну ничего, полетим на следующем». И каждый день эта шутка повторялась, снова и снова. «Вот будем и мы скоро пролетать над нашим дэном, и смотреть в иллюминатор и прощаться, навсегда, с этим гребаным Бамбатом».  Дни проходили, а самолеты все улетали и улетали…, и все без нас. И лишь оставалось с тоской смотреть им в след, и надеяться. Скоро, скоро…

тюрьма в Таиланде

Проходят дни, исчезает бесследно, в пустую растраченное время. Мечты о доме все отдаляются, и еще больше становятся только лишь мечтами. Уже не кажется, что родной дом может быть реальностью, а только какой-то несбыточный сон, только лишь мечта. Уже забывается, что такое – свобода, что это значит. Забыл, как выглядит ночное небо — огромное свободное, черное пространство, с мелькающими где-то вдалеке яркими звездами. Из окна камеры закрытого решеткой, видно только высокий бетонный забор с колючей проволокой. Помню, как уже по освобождению, офицер выводил меня из здания камер. Арестантов, дождавшихся своего звонка, освобождали всегда только ночью. В 12 часов ночи. И когда мы вышли на улицу, он сказал мне: «Смотри – луна, звезды. Давно не видел?».  Дни проходят, и уже свыкаешься с этой, реальной, настоящей и жестокой тюремной жизнью. И другой, нормальной жизни уже и вовсе не ощущаешь. Вспоминаются слова Высоцкого из известной песни: 

Мне нельзя на волю, не имею права. Можно лишь от двери до стены. Мне нельзя налево, Мне нельзя направо,  Можно только неба кусок,  Можно только сны. 

Но и сна, на самом деле нет. Выспаться просто не возможно, не удается никак уснуть. Да и неба из камеры практически не видно. Забор с колючкой, да вышки с вертухаями. «Кусочек неба, и на вышке пулемет…»

Сон – очень важная часть проведения времени для зэка. Если удается хорошо выспаться, то и заключение кажется не таким страшным. И чувствуешь себя не придурком, которому лишь бы найти уголок и прилечь. Да что там прилечь, хотя бы сидя где-нибудь поспать. Все время хочется спать. А когда высыпаешься, чувствуешь себя по-другому, чувствуешь себя нормальным человеком. И, конечно, срок во сне проходит быстрее. И снятся сладкие и счастливые сны о доме, о свободе. И даже просыпаться не хочется. Лишь во сне я могу почувствовать себя по-настоящему свободным человеком.  Утро…, снова утро, «подъем». На улице еще темно. Как хочется спать. Всю ночь невозможно уснуть, местные орут всю ночь, гремят цепями. Этот звон стоит в ушах, и, кажется, нет такого места, где он не слышен. Никуда не деться от этого звона. Кольца от цепей сдавливают лодыжки, ноги болят от тяжести цепей. И свет…, всю ночь горит яркий свет, давящий на глаза. Здесь нет такого места, где можно было бы побыть хоть какое-то время в темноте, хоть на мгновение отдохнуть от яркого света (разве только, что в карцере).  Только под утро удалось уснуть, и вот, надо вставать. Уже офицеры идут по коридорам, гремят ключами и отмыкают замки камер. Старшие по отрядам, ответственные за выход из камер, всех выгоняют на улицы. Утреннее построение, перекличка.  День начался. Такой же день, как и все остальные здесь дни, ничем не отличается от уже многих пройденных, пустых дней, которых не вернуть никогда. Опять надо сидеть на раскаленном бетоне целый день, и шататься по блоку в поисках новых приключений. Только бы дотянуть до вечера, зайти в свою родную камеру девятого отряда, лечь, закрыть глаза, и уснуть, и спать. Спать до конца срока. Но хотя бы узнать какой этот срок, ведь решения суда еще нет. До двадцати лет…??? Успокаивает лишь одно – иностранцы больше десятки здесь не сидят. Экстрадируют в родную Россию, там проще, там освободят, ведь у нас не предусмотрена статья за распространение «биологических добавок». Но, хотя с прошедшими слухами по нашему задержанию здесь, и за наше отсутствие в России, могли уже написать новые законы. Есть прецедент, а законы править не долго. Могут и что-нибудь другое приписать – контрабанда, нелегальный бизнес, неуплата налогов, и т.д., что-нибудь придумают.…  Нет, отпустят. Должны отпустить. Да и здесь есть шанс, что король помилует, скостит срок на минимальный — пять лет. Уже легче. Надежда – все что есть у заключенных.  Зэки скоро ждут амнистию — на день рождения короля. В этот день (5 декабря) правительство объявляет амнистию, которая распространяется на арестантов с небольшим сроком и легким преступлением. В день рождения короля Пхумипона, названным — Великим королем, страна празднует День Отца. Так же амнистия может распространяться и на другой праздничный и не менее значимый день в истории Тайланда — 5 мая, День Коронации. Этот праздник здесь является общегосударственным выходным днем.

Амнистия (от греческого – забвение, прощение) – смягчение наказания или освобождение от наказания лиц, осужденных судом, а также прекращение уголовного преследования, осуществляемое на основании специального акта верховной власти. Амнистия распространяется на категории лиц (общая амнистия) или на отдельных лиц (частная амнистия или помилование).

Может и нас амнистируют? Или просто депортируют из страны, без отсидки срока. Это было бы отличным вариантом. И катись, к чертям собачьим, все королевство, и все тайцы вместе с ним. Дотянуть бы до суда, не свихнуться здесь, не сойти с ума…

Так водится, что в тюрьмах всегда находятся те, кто умеет колоть наколки заключенным. На этом в тюрьме построен целый бизнес. Так и в блоках Бамбата были заключенные «кольщики». Уважаемые люди, по местным понятиям. Художники. Наколки естественно стоили денег, или сигарет (местная валюта).  Зэки кололи цепи, колючую проволоку и разные другие рисунки присущие к местным понятиям о наколках, красными и зелеными красками, на руках, ногах, спине и лице.  Некоторые не могли останавливаться только на наколках, загоняли под кожу нижних своих достоинств пластмассовые шарики, выточенные из зубных щеток. А это уже — операция. Зэки гордятся тем, что они делают, и какие операции проводят на себе. По прошествии, они демонстрировали всем результаты своих операций. Так и кореш мой — кореец, проделал с собой тоже самое. Придурок.  Я подумывал, о том, чтобы и себе что-то наколоть «на память». Думал, и в большей части сомневался. Нужна ли мне такая память, такие воспоминания на испорченной навсегда коже об испорченной навсегда жизни? Я послушал тогда Белова, он прошел русскую тюрьму, теперь проходит тайскую. И не сделал ни одной наколки, не оставил ни одного следа на себе. И был убежден в своей правоте. По его понятиям: «тюремные наколки никак не облагораживают человека, а только наоборот, это как клеймо».  Но теперь, я думаю: «правильно ли тогда я поступил? а может быть, надо было что-то оставить, на память, какая никакая, но ведь все равно память, и от этого никуда не деться? или Белов был прав?»

Этап. Идет этап. Срок подошел для пересылки. Четыре с лишним долгих и мучительных месяца я ждал этого дня. Вызвали по местному радио. Коряво назвали мое имя: «Ивгений» (с ударением на первую букву), приказали срочно подойти к офицерскому домику.  «Собирайся, завтра утром перевод, этапируют в центральный Клонг Прем, с собой брать только необходимые вещи».  Только необходимые. А вещей-то раз, два, и нету. Тетрадки с письмами и бритву, матрац и оставшиеся сигареты. Да и все, больше нет ничего. Но мысли сейчас, в такой момент, не о том, что брать или не брать. Скорее бы утро, да в пересылку. И опять же очередное развлечение – целый день в походах. Хоть будет не скучным этот день, да не похожим на прошедшие дни.  Шмон, опись, взвешивание, отпечатки пальцев – все те же стандартные, привычные процедуры, уже кажутся забавой. Таскают тебя целый день туда-сюда, из одного блока в другой, от одного офицера к другому. Там отпечатки, там взвешивание, а там фото «на память». Да фотографируйте же, не жалко, можете и в фас и боком, да хоть раком. Лишь бы не сидеть без дела. Уже устал от безделья. Дайте походить по коридорам, да по разным дэнам. Народ посмотреть, да себя показать.  Тайцы и негры всегда смотрели на меня с какой-то завистью и в тоже время с опасением. Это было видно по глазам. Особенно тайцы, мелкие, желтые, да уродливые все какие-то. Странно…, меня всегда удивляло в тюрьме, что при богатстве тайской нации действительно красивыми и приятными на лицо людьми, здесь собралось такое количество уродов. Как будто специально их отлавливали на улице и сажали только за уродливые черты лица, попутно подбрасывая наркотики. Или уродам больше нечем заняться кроме наркотиков? Здесь все как на подбор, видимо по какой-то не понятной причине, здесь собрали самый отстой тайской нации.  На воле, все по-другому. Идешь по улице и приятно смотреть по сторонам на людей. Все они кажутся милыми и симпатичными. Да только не скоро я попаду на улицу, не скоро мне любоваться прелестями и красотой тайского народа.  Скорее бы в этап. В той тюрьме, в центральной, много иностранцев, в том числе и белых. Надоело здесь чувствовать себя «гадким утенком». Может быть, и цепи снимут? Должны снять, ведь обещали. Обещали еще три месяца назад, но так и не сняли. Не дают мне спокойно отсиживать свой срок. Обещали… Обещания – это все, на что способны тюремные хозяева. Скорее бы вечер, да в камеры, немного поспать и в пересылку.

Этап – понятие, имеющее следующие значения: Принудительная транспортировка заключенных или ссыльных; Путь следования заключенных к месту заключения или ссылки; Партия транспортируемых заключенных; Пункт для ночлега и дневок партий арестантов во время передвижений их по грунтовым дорогам. Понятие «этап» — русское понятие, образовалось в дореволюционной России. Этапы (места ночлега, остановки для передышки з/к и конвоя) создавались на дорогах, по которым производилась пересылка арестантов пеше-этапным порядком. Расстояние между этапами было от пятнадцати до двадцати пяти верст (т.е. приблизительно от 16 до 26, 27 км.) На каждом этапе устраивалось или нанималось отдельное здание с особыми помещениями для арестантов и для конвоя. Этапирование производится по определенному графику и по несколько заключенных.  В некоторых случаях (срочность, или особая опасность арестанта) заключенные могут транспортироваться по одному, или вне графика, специальным путем. Эта пересылка называется – спецэтап. Позже понятие «этап» закрепилось за любыми пересылками, переводами заключенных между местами заключения.

Был месяц июнь, 2002. 2002 год знаменит несколькими событиями для всего мира: В январе, в Евросоюзе ввели банкноты и монеты «Евро»; В феврале, в Солт-Лейк-Сити проводились XIX Зимние Олимпийские игры; В апреле, в Венесуэле совершена попытка государственного переворота. Свергнули президента Уго Чавеса, и распустили парламент и Верховный суд. На следующий день Чавес восстановился в должности, а временного, несостоявшегося президента арестовали; В мае, во всем мире праздновали открытие Кубка мира по футболу, который проходил а Азии (в Японии и Южной Корее одновременно); В июне, в Москве начались беспорядки на Манежной площади, учинённые футбольными фанатами из-за проигрыша сборной России.  Я смотрел в новостях погром на манежке через стекло офицерского домика, уже в блоке Клонг Према.  В это время, в Бангкоке шла подготовка к открытию «первого чемпионата мира по футболу за решеткой». Или, другое название этого мероприятия – «Тюремный Кубок Мира».  В 2002 году Тюремный Кубок Мира стартовал впервые, за всю историю тюрем. Это было значимым событием для зэков Тайланда. Открытие Кубка происходило в центральном Клонг Преме. Участие в играх принимали команды заключенных принадлежащих к странам-участникам «вольного» чемпионата. Недостающих игроков в команде представляющих ту или иную страну, заменяли осужденными тайцами. К игре в тюремный футбол допускались только заключённые примерного поведения. В 2002 году, на воле, чемпионом мира по футболу стала команда Бразилии, а в Тюремном Кубке – Нигерия. Нигерия стала первым в истории чемпионом мирового тюремного футбола.  В 2006, на воле победила Италия, а в Тюремном Кубке – Германия.  В настоящем, 2010 году, запланирован третий чемпионат мира по тюремному футболу. Был июнь 2002 года. В вольном мире кипит жизнь, все идет своим чередом. А в это время, я иду этапом в центральную тюрьму Клонг Према.

Всю ночь не сплю, да и все равно не уснуть, жду утра. Вот, под утро послышался топот офицерских сапог. Загремел ключами ключник. Выходим на улицы, перекличка, завтрак. Все, пора. Этапируемые заключенные строятся, опять перекличка по списку. Шмон, и на выход. Со счастливыми мыслями и с улыбкой на лице я встал в строй и приготовился к перекличке. Вот и все «прощай четвертый дэн, надеюсь, больше не увидимся никогда. Прощай Бамбат».  По длинному коридору решетчатых ограждений блоков идем в самый конец тюрьмы. В другую сторону от центральных ворот. Здесь еще один выход. Через этот выход, минуя несколько постов охраны, можно попасть в центральный Клонг Прем.  Подошли к какому-то небольшому строению, построились в ряд. Офицеры вызывают зэков по одному. Работающий здесь старик заключенный снимает цепи, тем же устройством, что и надевали.  Через несколько минут подошла моя очередь. Несколькими движениями рук старика и клацаньем зажимной машинки, ржавая цепь с грохотом свалилась с ног, сначала одно кольцо, следом за ним другое. Ноги свободны, никаких колец, ни цепей. Лишь синяки по кругу, да огрубевшая кожа на лодыжках еще на долго оставались напоминанием о железных оковах. Старик спросил меня: «Долго в цепях ходил?». «Да, четыре месяца» — ответил я, и встал на свободные от кандалов ноги. С добрым и уставшим лицом арестанта, старик стал предупреждать меня: «Иди аккуратно, многие привыкают к цепям, и не могут сделать первые шаги, приходится учиться ходить заново». И действительно, настолько я привык к ним, что первые шаги давались с большим трудом. Идти было не тяжело, а наоборот, очень легко. Ноги словно сами передвигались с такой легкостью, что было как буд-то не угнаться за ними. Я почувствовал такую легкость, что хотелось оторваться от земли и взлететь. Еще бы, это как резко похудеть на десяток килограмм. С первыми шагами я спотыкался и почти падал на асфальт. Остановился, попытался прийти в себя, сосредоточиться. Зэки стоявшие рядом начали смеяться и тыкать в меня пальцами. Но после нескольких брошенных мной слов матом в их адрес, да по-тайски – с удивлением замолчали. И со словами, уже по-русски «ну, что? замолчали уроды?» я попытался пройти еще раз, уже лучше. Как приятно, хорошо без цепей. Какая легкость ощущается на ногах, да и во всем теле. Если бы кто-то мог представить, какая это благодать — снова, через несколько месяцев, почувствовать свободные от железных колец и цепей собственные ноги. Как буд-то только что, заново родился. Это чувство просто неописуемо. Не рассказать, не передать его не возможно.  Еще постояли некоторое время, пока освободили от оков остальных этапируемых зэков. Как обидно было тем, кому цепи не снимали. По сроку не положено.  Повели через ворота выхода из Бамбата, и тут же через ворота входа в центральный Клонг Прем. Опять же, как водится, шмон перед входом. По прибытию пришлось долго ждать распределения по блокам. Хоть сигареты разрешили с собой брать. Спасибо «Господа офицеры»! Будет чем заняться в ожидании. Ах, жаль, домино нет ни у кого. Закинуть бы партейку в пересылке, убить время на часок.  Через несколько часов появился один из конвойных офицеров, уходивший с документами к начальнику центральной тюрьмы. Нас повели дальше, по блокам. Вот подошли к очередным воротам, и меня толкнули к входу. Здравствуй, мой очередной «дом», мое пристанище на оставшееся время. Я вошел за ворота.  Здесь, видимо уже знавшие о моем переводе, Белов и Немиров встретили меня с улыбками. Местные офицеры сухо поприветствовали, и сказали идти за ними к начальнику блока. Очередные процедуры приема, переговоры с начальником, расспросы офицеров. Так еще прошел час или полтора. 

Время еще около трех часов дня, заключенные на улице. Много белых иностранцев шатается без дела, среди них выделяются желтые и негры. Наконец-то и я не так выделяюсь из толпы, никто особо не обращает и не заостряет на мне внимания. Видят, конечно, что новый, но здесь много таких как я.  Территория, по сравнению с блоком Бамбата кажется просто огромной. В раз десять, а может быть и больше отличается от бамбатского четвертого дэна.  Огромный двухэтажный корпус камер, большое зеленое поле, покрытое низкой выстриженной травкой. Зэки стригут газоны чуть ли не каждый день. По кругу поля асфальтовая дорожка для бега. За газоном хозяйственный блок, большое здание с бетонными стенами, внутри шкафы для вещей заключенных, и всякий хлам. За зданием, корыта с водой для помывки, вода есть целый день, и в любое время можно к ним подходить. Народу не много, толкаться и занимать место поближе к кранам  не приходится, как в Бамбате. Рядом, через натянутые бельевые веревки, санузел, такой же как в четвертом дэне Бамбата, но почему-то на высоком парапете со ступеньками. Поднимаешься, садишься и наблюдаешь за происходящим на улицах (высоко сидишь, далеко глядишь). Практически весь блок как на ладони. И тебя, конечно же, тоже все видят. За забором, на воле, идет стройка. Строят какое-то высокое здание, толи бизнес-центр, толи госпиталь. Говорили даже, что это здание будет тюремным госпиталем. Слухи были разными.  Вольные строители ходили по крыше здания и наблюдали за происходящим в тюрьме.  С другой стороны хозблока располагались парикмахерская и учебные комнаты. Комнаты без стен, открытые, разделенные столбами. Заключенные, по желанию, могли заниматься уроками, например математикой или иностранными языками. Преподавателями работали тоже зэки.  Марк Биттон, молодой австралиец, учил тайско-говорящих заключенных английскому языку. По профессии учитель. Работал в Бангкоке в частной школе, и там преподавал английский язык тайским детишкам. Ему было тогда около двадцати трех – двадцати пяти лет. С виду, вполне нормальный человек, много читает, всегда стремиться познать новое, чему-то научиться, с ним всегда есть о чем поговорить. В тюрьму попал за убийство своей ученицы, маленькой девочки лет восьми – девяти. О чем-то поспорили, поругались, и Марк выбросил ее из окна многоэтажного дома, где располагался его кабинет. Не помню, какой ему дали срок, примерно лет десять – пятнадцать. Когда я его увидел в первый раз, я сказал Белову: «этот парень явно не нормальный, у него безумные глаза». А позже мы и узнали, за что его посадили. Мои догадки по поводу его психики подтвердились. Но на отношениях, конечно, ничего не отразилось. Мы дружили с ним, часто общались. Позже его перевели в нашу камеру. В учебных комнатах мы проводили большую часть времени, завтракали, обедали, просто сидели и общались.  Со стороны газона, через асфальтную дорожку, выходящую к воротам из блока, располагалась большая полукруглая беседка с крышей, раскрашенной под тайский флаг, окруженная со всех сторон водой. К ней, через ров, вел мостик. Красота. Я любил проводить время в этом райском уголке, отдыхал, читал книги, писал письма.  По другую сторону зеленого поля располагался тренажерный зал. Здесь уже было больше спортивных снарядов, чем в Бамбате. Несколько лавок, несколько штанг с грифом из металлической трубы и бетонными блинами разного веса, бетонные гантели. Народу на спортплощадке было не много, доступ был постоянным, поэтому и время уже было распределено между занимающимися зэками. Я приходил сюда каждый день в десять часов и уходил в двенадцать.  На территории был даже местный магазин, ларек, где в любое время, можно было купить сигарет, молока или воды, что-нибудь поесть. Рядом с магазином стояли столики со стульями. Тюремная кафэшка. Приятно было посидеть в кафе попить молока или холодной воды. Здесь, в обороте свободно и вполне легально ходили наличные деньги. Ими можно было расплачиваться в местном магазинчике, покупать сигареты и воду, или поесть в кафе.  По утрам здесь не заставляли молиться «Великому» королю. Только лишь раз в неделю были общие сборы на поле. Командор блока вещал через микрофон из своей будки сидя на мягком кожаном диване. Так сказать проводил политинформацию.  На свиданку здесь можно было приходить часто, хоть каждый день. Время выделялось по 10 минут. Просторные сидячие места через решетку от посетителей обдуваются вентиляторами. Народу не так много как в Бамбате. Можно спокойно поговорить, никто не орет на ухо. Красота, да и только.

Спальный блок располагался по левую сторону от входных ворот. Двухэтажное строение с узкими коридорами и камерами. После перевода из Бамбата, меня поселили на второй этаж. Здесь тоже все лежали на полах, и не было даже высоких парапетов. Заключенных не так много как в Бамбатских камерах. Свободней и уютней. В ней я провел около недели. Общался с местными обывателями.  Позже, когда освободили Немирова, Белов договорился с офицерами, и меня перевели к нему в камеру, на первый этаж. Вот здесь-то была полная «лафа».   Камера не очень большая, метров десять в квадратах, но на шестерых или семерых заключенных этого было предостаточно, даже с избытком. Вечером, когда заходили в камеры, мы с Беловым, Марком и еще с двумя китайцами играли в домино. Потом смотрели телевизор. Можно было купить у офицеров на вечер DVD плеер. Не тюрьма — а малина. Я часто сравнивал ее с Бамбатом. В сравнении – как Ад и Рай.  Как-то раз, таец из нашего отряда договорился с офицерами, и ему передали мобильный телефон. За деньги мне удалось позвонить в Москву и поговорить с тещей. Больше некому было звонить. Узнал как Никитка, мой ребенок. К сожалению, в Москве было уже поздно, он спал, и с ним поговорить не получилось. А может и хорошо, что так вышло. Если бы поговорил с ним, услышал родной голос, наверняка бы очень сильно расстроился, что не могу быть рядом с ним. Да и он тоже. Возможно это и к лучшему, не хотелось испытывать еще не сформировавшиеся детские нервы. Ни кто не знает, сколько нам еще тут сидеть, прожигать жизнь за зря, за игрой в домино, раскуриванием сигарет и тупым хождением по территории блока.

Со следующим этапом, примерно через месяц, в мой блок перевели того самого китайца, моего «условного друга» Тигра. Мы с ним дружили и часто общались.  Но это же не воля, а тюрьма. Поэтому, я и говорю «условного», потому что в тюрьме нет друзей, да и не может быть. Да и понятия такого не существует среди сидящих зэков. Есть просто — кореша. Значение слова «кореш» близко к слову «друг», но я думаю, что это все-таки разные вещи, это не одно и то же.  Как говорил Белов: «Друзья все на воле».  Друг, кореш, корешок.… Можно ли вкладывать в эти понятия одинаковый смысл? Отчасти, да. Но думаю, только отчасти.  Понятие «дружба» — это бескорыстные личные взаимоотношения между людьми, основанные на доверии, искренности, взаимных симпатиях, общих интересах и увлечениях. Обязательными признаками дружбы являются взаимное уважительное отношение к мнению друга, доверие и терпение. Друг это человек проверенный временем, годами, на которого можно положиться, которому можно довериться во всем. А разве можно довериться тюремному корешу? Нет. Даже если ты знаешь его достаточно долгое время? Даже если ты сблизился с ним в каких-то разговорах, поделился какими-то мыслями? Даже если у тебя с ним похожая судьба, одна, на ближайшее время судьба на двоих? Одна пайка на двоих? Разве могут быть бескорыстные и доверительные взаимоотношения в тюрьме? Нет, нет и, еще раз нет.  В тюрьме нельзя доверять никому. Ведь это и есть основной лагерный закон: «Не верь, Не бойся, Не проси». Никому нельзя верить. Так где же грань между понятиями «друг» и «кореш»? Кореш – это просто некий лагерный приятель, с которым общаешься просто по необходимости. Кореш – друг отчасти. Конечно же, не исключено, что тюремные приятельские отношения могут перерасти в настоящую крепкую дружбу. Но это, только уже на воле. И я пока не встретил такого кореша.  Сейчас, на воле, я часто слышу от знакомых рассказы про каких-нибудь друзей, которых при этом называют «корешами», и меня просто коробит и убивает произношение этого слова. И я всегда думаю: «а знаете ли вы Господа, значение этого слова? и что вы вкладываете в него при произношении?». Думаю, и молчу… Да пусть говорят. Так и мой новоиспеченный бамбатский «друг» Кей Лав, помогая мне, всегда рассчитывал на получение чего-то от меня взамен. Не просто помощь, а услуга за услугу. Но при этом мы общались с ним как друзья, и так и называли друг друга.  Так и Лиф помогал мне только лишь из-за моей обратной помощи ему. Я делился с ним едой и сигаретами, а за это, и только за это, он был предан мне.  Даже с Ромой Коваленко, насколько крепко мы привыкли друг к другу в тюрьме, насколько крепкой казалась та «тюремная» дружба, за решетками, насколько приходилось нам делиться друг с другом баландой и водой, делиться местом на полу в пересыльных камерах, так и не подружились на воле. Наши корешовские отношения, после откидки на волю, закончились лишь одним телефонным разговором. При разговоре с ним на свободе, я вдруг понял, что, в общем-то, нам и не о чем разговаривать, у нас нет общих интересов в жизни кроме тех воспоминаний. Да и не может быть…

«Кореша вы мои кореша, Мы делились куском и судьбою, Вы с собою не звали меня, И я вас не зову за собою…»                                          Мы часто общались с Тигром, разговаривали на ломаном английском, местами даже на жестах. Все же лучше, чем просто тупо ходить по территории, курить и молчать. На воле у него осталась жена и маленькая дочка, ей было около года. А сидеть ему еще десять с лишним лет.  Страшная судьба у арестантов, просиживаешь полжизни, а то и всю жизнь в тюрьме, без возможности нормального общения с родными, с детьми. Ребенок растет без тебя, и ты не видишь его первые шаги, не слышишь его первые слова, его звонкий детский смех, его первые радости. Не можешь утешить его, когда ему плохо, пожалеть, приласкать.  Так и я не видел уже полгода своего ребенка, не видел, как он вырос за это время, не смог вложить в него то, самое необходимое ему в этом возрасте (четыре года) отцовское воспитание, когда ему это было так необходимо, когда он так нуждался в этом на расцвете своего детства. Когда он нуждался в материнской ласке, ведь и мать в тайских лагерях. Все то же упущенное время.  Так и Олег Стяжков еще долгое время будет растрачивать свою жизнь в красноярских лагерях, и не увидит своего маленького ребенка от тайской красавицы. Разве что, только через решетки. Так и многие, многие другие арестанты лишены радости родительского воспитания своих чад, радости родительских чувств.

Меня еще несколько раз отправляли в суд. Отсюда сборы в суды намного проще бамбатских. Здесь можно идти в тапках, можно брать с собой сигареты и воду. Сборы не такие долгие и мучительные. Суды проходили так же, как и все остальные. Собирали группу, зачитывали что-то через стекло, просили подписать, и отправляли обратно в тесном и душном автозаке. Здесь, после судов, арестанты всегда возвращались в свои отряды. Уже не приходилось ютиться с придурками в пересыльных камерах. Если задерживали в судах допоздна, то можно было не думать, и не переживать о том, где придется ночевать сегодня. В нашей камере, была большая параша, отделенная от общей комнаты высокими (выше метра) стенами, где спокойно можно было помыться после выездов в суды. Всегда приятно понимать, что ты возвращаешься «домой», в свой блок, в свою камеру, на свой матрац. Через два месяца после моей пересылки состоялось последнее заседание суда над нашей «преступной» группой, где должна была решиться наша дальнейшая судьба. Прошло более полугода со дня нашего заключения. А кажется, что мы здесь уже намного больше. Что здесь и провели всю свою жизнь, и другой жизни до нее не было, не существовало вовсе. Мы понимали, что это последнее заседание, и шли на него с опасением, надеждой и молитвами. И, либо нас отпустят, либо утвердят срок. Но какой? Меня вызвали из камер суда, надели наручники, и повели под конвоем. ВОХРовцы с автоматами на изготове окружили меня, и мы пошли по длинному узкому коридору в отдельный кабинет суда, где и должны были зачитать нам окончательное решение, окончательный приговор.  Как-то раз, опять же по слухам, и рассказам офицеров, заключенный в суде, напал на сопровождающего офицера, и пытался убежать. Попытка побега не удалась, его застрелили из карабина по пути к выходу подоспевшие наподмогу охранники. Поэтому и стали принимать такие меры при переправе зэков. Обязательным стала переправа заключенных вооруженным конвоем, и обязательно должно быть несколько сопровождающих.  По-моему было глупо пытаться убежать из здания суда, даже обезвредив одного конвоира, и надеяться, что по пути не встретишь другого. Все входы и выходы все равно усиленно охраняются вооруженными полицейскими. Это я и сказал сопровождающим меня молодым конвоирам, когда они рассказывали мне байки про побег. Было видно, что после моих слов они стали немного спокойнее, но автоматы из рук не выпускали. Мы с Людой и остальными, встретились в большом грузовом лифте, и уже в совместном сопровождении, нас повезли на другой этаж, в судейские кабинеты.  Когда нас завели в кабинет суда, там уже были родственники, адвокат, консул, и полицейские со стороны обвинения. Был тот самый «коп», который нас арестовал в аэропорту и следователь из полистейшена. Судей еще небыло.  Меня, Люду и остальных посадили на скамью. Наконец-то, после долгой разлуки, мы смогли обняться и присесть рядом не лавки. Мы переговаривались и осматривали помещение. На стене за судейским столом с массивными креслами из дорогого дерева, висел портрет Великого короля Пхумипона. Под ним герб правосудия. Две чаши весов на огромном направленном вниз мече. На перегородке между судейским столом и нашими лавками, прикреплены такие же весы. Я смотрел на эти весы, и мне даже показалось, что чаша с нашей стороны перевесила чашу, которая была со стороны обвинения. И я подумал, что это знак, и поверил в это.  Заседание проходило несколько часов. Мы по очереди вставали. Отвечали на вопросы судьи и обвинителя. Рассказывали придуманную заранее, и проговоренную нами, уже не один раз, историю нашего путешествия по Тайланду. Выступал адвокат и консул. Рассказывали, что в России тайские таблетки продаются по объявлениям в газетах и журналах, и журналы эти привезенные родными из Москвы и переданные адвокату, также показывали судье. И что случайно купили эти таблетки для себя и родственников, по объявлению в Паттайе в личных целях. И что мы даже и не подозревали, что их нельзя вывозить из Тайланда. В общем, как говориться — «играли несознанку» (несознанка – это ложь на допросах и в суде).  Судья лукаво улыбался, и видно было его недоверие к нашим рассказам. Да и какой нормальный, здравомыслящий человек поверил бы в такую глупую историю. Вывозили для себя в таком количестве? Да этого бы хватило на целую деревню. Но, правда — для всех одна. И ничего другого, как эта нелепая история, мы не придумали, да и нельзя было ничего придумать больше того, что бы могло бы нас хоть как-то оправдать.  После всех наших высказываний, обвинитель, не стал больше ничего говорить против нас и настаивать на нашем заключении. Видно, уже успел его подмазать адвокат. Да и нет смысла ему настаивать на обвинении. Он свою главную работу выполнил, произвел задержание преступников-контрабандистов. Получил премию от руководства, деньги от адвоката, и остался крайне доволен. После всех наших бредовых высказываний, и рассказов о нашей, по глупости несложившейся жизни, суд удалился на совещание. Мы сидели, не дыша, в ожидании и надежде на чудо….  Как-то, в центральной тюрьме, я слышал историю про двух братьев китайцев из нашего блока. Их арестовали за сбыт наркотиков на улицах Бангкока. Им грозил огромный срок заключения, до двадцати пяти лет. Нанятый ими адвокат «подмазал» судью. Заплатил большие деньги за откуп братьев. И почти все уже было решено по их освобождению. Китайцы уже готовы были отпраздновать свое освобождение. Но сторона обвинения совместно с прокурором, подали иск о повторном рассмотрении дела. И пришлось им задержаться в стенах Клонг Према на неопределенный срок. И возможно до сих пор, они гуляют по газонам тюремных блоков. Вот и не знаешь никогда, где найдешь, где потеряешь. Кого подкупать в первую очередь. Или сразу всех? Через некоторое время вернулся судья и зачитал свое решение на тайском языке. Переводчик тут же переводил нам приговор. Решение суда, не дословно конечно, было таково: «Освободить участников группы из заключения в тюрьме, и заменить его условным сроком до двух лет. Также назначить штраф. И депортировать из страны.  Я с радостью принял этот приговор из уст судьи, как буд-то он сказал: «Вы свободны». Что-то светлое и радостное прокатилось по всему телу. Дрожь, от счастья, переполнившего всего меня, да и всех нас вместе. Свободны, мы свободны…, что еще может быть приятней и радостней для арестанта, проведшего шесть мучительных месяцев в тюрьме в ожидании этих слов, в ожидании и надежде на освобождение. Я еще не понимал тогда, что значит для меня депортация из родного мне Города Ангелов. Я был безумно рад освобождению, и не думал о том, что не смогу уже никогда вернуться в этот город, в этот «Свободный» Бангкок. Срок депортации предполагается в срок – 40 лет. Сорок лет без права въезда в королевство. Это безумный срок для меня. Возможно даже и пожизненный. Наш последний суд прошел. Был день 18 июля 2002. День рождения моего первого ребенка Никиты. Ему исполнялось 5 лет. По счастливой случайности эта дата совпала с двумя значимыми для меня днями.  Этот день особенно запомнился нам всем. День Освобождения.

С мыслями о свободе я вернулся в Клонг Прем поздно вечером. Ни что уже не раздражало при перевозке в автозаке. Ни теснота набитого зэками автобуса, ни градом скатывающийся пот по всему телу и по лицу от духоты, ни туго закованные наручниками запястья рук. Уже ни на что не обращаешь внимания. В голове крутится одно только сладкое слово – «Свобода».  Вечером по приезду в тюрьму, я успел попрощаться с Беловым и моими остальными сокамерниками, помыться и переодеться в уже заранее приготовленные вещи. Их я специально купил для выхода из тюрьмы, и они дожидались своего часа. Около двенадцати часов ночи, услышал звук приближающегося топота офицера, лязганье замков камеры.  «Евгений, на выход с вещами» — эти слова офицера, как мне показалось, были сказаны с особенной добротой в мой адрес. Вот он, мой долгожданный звонок (звонок – окончание срока лишения свободы). Как я долго ждал этих слов. Хоть и знал, что раньше двенадцати за мной ни кто не придет, но прокручивал этот момент в своей голове, в своих мыслях, и не мог больше ни о чем думать.  Эти несколько часов до прихода командора, мне показалось, длились целую вечность. Ожидание — сроком в вечность. И вот он здесь, и вот он открыл дверь, и вот он произнес эти долгожданные мной слова: «На выход, с вещами».

«У каких ворот откроют замки? И каких петель несмазанный скрип,  Мне вернут свободу с лёгкой руки?  Я запомню навсегда этот миг…» 

Такое запоминается навсегда. И каждый раз, когда я вспоминаю тот день, ту открывающуюся дверь камеры, свое прощание с оставшимися за решеткой двери корешами, меня бросает в дрожь. Тот счастливый миг будет со мной до конца жизни. Меня вывели через «парадные», главные ворота Клонг Према. Через несколько дверей и постов тюремной охраны, я очутился у тех самых, главных, центральных ворот тюрьмы.  Как приятно проходить через охрану, которая не шмонает, а просто мило улыбается и желает счастливого пути.  На площади меня уже ждали. Я шел в наручниках под конвоем, в сторону стоящего воронка. Охрана открыла дверь автомобиля, и я увидел свою супругу. Она, и все остальные наши горемыки стали кричать мне и махать руками. Было темно, но я видел их радостные улыбки, освещенные уличными фонарями, стоявшими на тюремной площади. Меня посадили в тот же воронок. Кроме наших, там было еще несколько освобожденных из женской колонии таек.  Нас привезли в пересыльную камеру при полицейском участке. Там мы провели оставшееся время до утра. Все еще в разных, раздельных камерах.  Здесь ждали своего перевода вновь арестованные люди. Новобранцы. Когда я сказал им, что я уже почти свободен, что я только что из тюрьмы, и из этой последней пересылки я выйду на улицы, они смотрели на меня с какой-то завистью, и в то же время с уважением.  Я нашел свободный кусок пола, и лег на свою свернутую в клубок футболку. Рядом, на голом деревянном полу лежал таец, мы с ним немного поговорили, и я лег спать. Уснуть, конечно, не смог до утра, мысли переполняли мой мозг и всего меня. Утром очередная, и последняя, переправа.  Так как виза давно уже утратила свое действие, вышел срок, нас отправили в эмиграционный лагерь (эмигрейшен). Оттуда должны были отправить в аэропорт и посадить на рейс Бангкок – Москва. Билеты были на рейс только через несколько дней, и больше недели мы должны были сидеть в эмиграции. Когда мы сидели в камерах эмиграционного изолятора, нас навестил отец Олег, священник местной православной церкви. Пытался учить нас уму разуму, и расспрашивал о наших преступлениях в Тайланде. Архимандрит Олег (в миру – Олег Михайлович Черепанин) – представитель Русской Православной Церкви в Королевстве Тайланд, настоятель Свято-Николаевского храма города Бангкок.  В Тайланд отец Олег был направлен в 1999 году в сане игумена. В декабре 2009 года  в ходе торжеств десятилетия Православия в Таиланде был возведен в сан Архимандрита. Отец Олег навещает православных неудачников-туристов в тюрьмах и помогает спасть их души в молитвах. Но не помню, что бы он навещал нас в лагерях Клонг Према. Хотя говорят, что он часто навещает православных арестантов, первый раз я увидел его в эмиграции. В камерах эмиграции нас еще продержали несколько часов. И опять нам помог наш консул Владимир Пронин. Он договорился с властями, что бы нас выпустили в город под ответственность российского консульства, а в день официальной депортации нас доставят в эмигрейшен, и оттуда повезут на самолет. В тот же день нас отпустили под подписку о не выезде из страны. 

Мы свободны… Еще неделю мы гуляли по улицам Бангкока как свободные, полноправные граждане. Успели навестить Белова, оставшегося в Клонг Преме, несмотря на условия эмиграционной службы и полиции, ни кого не навещать в тюрьме, и близко к ней не подходить. Успели погулять по другую сторону решеток камер суда. Я подошел к камерам, меня увидели знакомые офицеры–охранники. Мне удалось с ними поговорить.  «Евгений, ты на свободе? Когда тебя отпустили?» — с удивлением и искренней улыбкой спросил один из них. «Везет тебе, ты теперь вольный человек, гуляешь по улицам, и не видишь уже всего этого кошмара». «Так и ты не в заключении» — сказал я офицеру. На что он ответил мне с грустью: «Разница в том, что ты на свободе, а я каждый день возвращаюсь в эти камеры, каждое утро прихожу сюда и сижу до вечера. Это, то же самое, что заключение, только с возможностью уйти на ночь».  Меня тогда поразили его слова, он действительно считает себя почти заключенным, вынужденным каждый день находиться за решеткой, по другую сторону от свободного города. Работа — есть работа. Но ведь работу можно выбрать, если не нравится – поменять. Мы еще немного поговорили и разошлись, больше я его не видел.

В последний день пребывания в Бангкоке, мы, как и обещали, вернулись в эмигрейшен. В аэропорт нас отвезли из камер эмиграции в наручниках, и проводили под конвоем через служебный вход до трапа самолета, уже, когда прошли обычные пассажиры.  На вылете из аэропорта Дон Мыанг, я смотрел в иллюминатор самолета на оставшийся за окном Бангкок. И с замиранием сердца и счастливой улыбкой на лице, я смотрел на удаляющийся от меня Бамбат и Клонг Прем. Был день, и видны были силуэты снующих по территории уродов, таких же, как и я совсем недавно.  Я смотрел на них и не мог поверить своему счастью, счастью свободы, непрерывному счастью воли. Мои кореша из Бамбата наверняка сейчас видят улетающий русский самолет, и даже не подозревают, что «фаранг Ивгений» находится в этом самолете. А может быть вспоминают меня, глядя на улетающий лайнер.  Вот и я, наконец-то, пролетаю здесь, как и мечтал все это время. Да, это было моей мечтой, единственной мечтой за последние полгода. Я ждал этого дня шесть долгих месяцев, надеялся, и верил в него. И вот я здесь со спокойными, свободными от тюремной жизни, вольными мыслями, провожаю взглядом мой Бамбат. И лишь одно слово крутилось у меня в голове, и я тихо проговорил его: «Прощай».

По прилету в Москву, в Шереметьево, нас уже встречали наши «родные» российские представители спецслужбы ФСБ. Они лишь проверили наши документы и багаж. И, как говорил Немиров, следовали за нами до самого дома. Тогда я этого не замечал, и даже не думал об этом.  Среди встречавших людей я увидел своего сыночка Никитку. «Привет мой родной, мой любимый человек, привет. Теперь я буду с тобой всегда» я обнял его и взял на руки. И я почувствовал, как по моим щекам редкими каплями скатывались слезы. Это были слезы и печали и радости одновременно. Печаль от долгой разлуки и тоски по сыну и по дому. И радость от того, что все-таки я вернулся.  Вот и друзья, все это время поддерживающие нас. Я увидел Сашку Немирова с радостной улыбкой и бутылками шампанского в руках. Здравствуй, Россия. Я вернулся. Мы все вернулись…

Теперь, когда позади все то, что я пережил, все то, что все мы пережили, я вспоминаю все, что было, с замиранием сердца и с благодарностью за поддержку родных и близких. И сейчас, имея статус тайского депортанта и тайского зэка, просидевшего в заключении шесть долгих и мучительных месяцев, меня часто мучает ностальгия, тоска по Бангкоку. Тоска по «моему» Городу Ангелов.  Шесть месяцев заключения. По прошествии этого срока, кажется, что это такой короткий промежуток времени, и даже не стоит заострять на нем внимания. Да, действительно, этот срок невелик. Но когда сидишь в заключении, этот срок не кажется так мал, каким представляется на воле. Здесь время идет мучительно медленно. День растягивается на десятки часов до ночи, а ночь до бесконечности. Меня депортировали на сорок лет. И я жду дня, когда они пройдут. Почему? После всего, я должен ненавидеть Бангкок. Так я и думал, находясь там, что никогда мне не захочется вернуться сюда. Достаточно этого, проведенного здесь времени в тайских камерах с цепями на ногах. Этих надоевших до глубины души заключенных уродов. Этих зря растраченных, голодных дней. Но, тоска разбирает меня, и я думаю о Бангкоке, думаю о Бамбате.  И все-таки, я благодарен судьбе, за то, что это все было у меня. Это все есть у меня, в моей истрепанной душе бывшего арестанта. И останется навсегда со мной. Мои воспоминания о тюрьмах Тайланда, мои чувства о них, моя жизнь в них — не заканчиваются и никогда не закончатся. Жизнь с теми чувствами и воспоминаниями, просто продолжается.

И я заканчиваю лишь свой рассказ о проведенных днях в тайских тюрьмах, но эти дни остаются у меня в душе. 

«Я не прошу у вас прощенья, Господа, Никто же загодя не знал, кому куда. Моя дорожка – наказание моё, Но я же выбрал не другую, а её…»

Источник: http://pattayaremandprison.ru/

тюрьма в Таиланде

 

Просмотров: 14 779
Автор:
Мар 10, 2014 в категории Общество


Тэги



ThaiSabai.ru – журнал о путешествиях и для путешественников.